Закономерен интерес музыкантов и слушателей к вопросу: насколько композитор, сочиняющий инструментальную музыку, сам владеет инструментом, для которого пишет? Иногда, сталкиваясь с трудным местом в нотах того или иного автора, наверняка многие пианисты задаются вопросом, а как бы сам композитор его исполнил?

Мы знаем композиторов, писавших для фортепиано, но не являющихся пианистами. К примеру, Эдвард Григ, который писал технически достаточно сложные произведения для фортепиано, сам не владел инструментом в полной мере, чтобы исполнить свои творения публично. Первое исполнение своего знаменитого Фортепианного концерта он услышал только тогда, когда его сыграл Ференц Лист во время их единственной встречи.

Когда играешь фортепианные сочинения П.И.Чайковского, представляется, что их автор – выдающийся пианист, знающий все секреты фортепианного исполнительства. Но Чайковский не был виртуозным пианистом и сам вряд ли бы исполнил на концертной эстраде свои великолепные концерты или пьесы.

Но среди тех, кто писал для фортепиано, было также немало виртуозных пианистов. Среди русских классиков назовём таких, как М.Глинка, А.Рубинштейн, М.Балакирев, С.Рахманинов, А.Скрябин, С.Прокофьев, Д.Шостакович.

По-своему незаурядным пианистом был и Александр Константинович Глазунов. Звуки рояля сопровождали композитора с детства. Родители были людьми высоко образованными и очень музыкальными: мать Глазунова училась у Ф.Лешетицкого, а выйдя замуж, не оставляла занятий на этом инструменте и брала уроки у М.Балакирева. Отец композитора владел искусством игры на скрипке. В их доме периодически собирались любители музыки и профессиональные исполнители, и в разных ансамблевых составах звучали произведения классиков.

Первой учительницей по фортепиано у будущего композитора была пианистка Н.Г.Холодкова. Попытки развить технические навыки у маленького ученика не увенчались в тот период успехом, но занятия открыли перед ним двери в огромный мир музыки, обнаружились способности ученика к творчеству.

Спустя два года, в 1877-м, к Глазунову был приглашён новый учитель – образованный музыкант и пианист Н.Н.Еленковский. Разглядев в мальчике композиторскую жилку, Еленковский не настаивал на разучивании технических упражнений и этюдов, а развивал его способности к творческому самовыражению, расширял его музыкальный кругозор, дал основы музыкальной теории. Глазунов впоследствии очень тепло отзывался о своём учителе. Еленковский, по мнению Глазунова, был отличным музыкантом и виртуозом, научил его читать ноты с листа, и познакомил с начальной музыкальной теорией. В знак уважения и признательности, с надписью «Моему учителю и другу Н.Н.Еленковскому» в 1901 году Глазунов посвятил ему свою Вторую фортепианную сонату.

В 1879 году музыкальным наставником композитора становится М.А.Балакирев. Милий Алексеевич так же, как и его предшественники, не был слишком требователен к ученику в областях, касаемых развития его исполнительского мастерства. А сам будущий композитор не имел желания сидеть за упражнениями и всячески их избегал. Вспоминая о занятиях с Глазуновым, который был ему симпатичен, Балакирев также не заметил в нём выдающихся исполнительских данных, и называл его игру на фортепиано нескладной, неуклюжей.

Тем не менее отсутствие должной пианистической подготовки не помешало ему стать по-своему выдающимся исполнителем. Всех поражала его музыкальная память: услышанное единожды сочинение запечатлевалось на всю жизнь. Ученики и друзья поражались его знаниям и возможности воспроизвести на рояле огромное количество сочинений.

К сожалению, до нас не дошли его фортепианные записи, но сохранилось множество восторженных отзывов современников и учеников об игре Глазунова. Его ученик Н.А.Малько вспоминал, что не было ни одного произведения, которое он не мог бы виртуозно и качественно исполнить, а трудные пассажи играл так, будто у него семь пальцев на руке.

Р.М.Глиэр тоже поражался его феноменальной памяти. Он отмечал, что Глазунов помнил наизусть всё, что когда-то слышал или играл. И сочинения великих классиков, и своих современников.

Весьма интересна характеристика, данная исполнению Глазунова пианистом К.Г.Шмидтом (профессором Ленинградской консерватории). Он писал, что у Глазунова был глубокий, сочный тон, пальцы его как бы растворялись в клавишах. Также он отмечал, что у композитора были очень большие руки, и широкие аккорды умещались в них чрезвычайно легко. По словам Шмидта, хотя и не было в игре композитора блеска, присущего виртуозам-пианистам, исполнение его произведений на рояле было живым, впечатляющим, душевным, запоминающимся.

Публичных сольных фортепианных концертов композитор не давал. Глазунова слышали в основном на «беляевских пятницах», куда практически каждую неделю он приносил для ознакомления свои новые сочинения или переложения. С большой охотой он исполнял произведения классиков, романтиков. Постоянным слушателем и критиком его творческих работ выступал друг композитора В.В.Стасов.

 

Самое полное впечатление от игры Глазунова мы находим в статье «Шопен в воспроизведении русских композиторов» Б.В.Асафьева. В ней даётся характеристика не только исполнению композитором сочинений Шопена, но и в целом раскрываются особенности его игры на рояле.

Описывая образ композитора за инструментом, Асафьев пишет, что в Глазунове за роялем при его массивной, плотно сидящей фигуре, с неразлучной сигарой во рту не томилось, а наоборот, открывалось в пальцах живое, «творческое», владение музыкой. Асафьев отмечал, что Глазунов спокойно лепил звуками образные «весомые» формы, причём ритм всегда живо ощущался, как пульс, как мера и стимул движения.

В исполнении Глазунова за роялем многими отмечалось «симфоническое слышание» композитором всей музыкальной ткани, он играл фортепианные произведения, словно инструментуя. Но отмечалось, что его фортепианная инструментовка звучала даже колоритнее и прозрачнее, нежели оркестровая.

Так называемое «симфоническое мышление» отражалось и в нотной записи собственных фортепианных сочинений композитора. Интересен факт, что композитор, записывая музыку, обозначает реальную длительность нот и аккордов, не считаясь с возможностью удержать их пальцами. Такая запись требует от пианиста большого умения и мастерства в обращении с педалью. И здесь композитором всё выстроено и рассчитано по звучности: все гармонии и хроматизмы прекрасно сочетаются на выдержанной педали.

Глазунов очень тонко чувствовал сам инструмент, его природу и возможности. Его огромный талант позволял и без специальной пианистической подготовки оставлять своим исполнением прекрасное впечатление. В его фортепианной игре было что-то такое, что нельзя было передать нотной записью, была своя пластика, теплота, какая-то естественная интонация. Инструмент был для композитора истинным выразителем творческих мыслей.

Нельзя пройти мимо и его концертмейстерской практики. Во время дружеских встреч Глазунов, обладавший поразительной музыкальной памятью, часто выступал в роли аккомпаниатора. После одного такого совместного выступления А.Глазунова с Ф.Шаляпиным, где они впервые исполнили вокальный номер, В.В.Стасов писал, что Глазун (как его ласково называли в близком кругу) прекрасно аккомпанировал, и так мастерски следил за всеми нюансами в пении, будто они до этого много раз репетировали.

Итак, каким всё-таки предстаёт перед нами Глазунов-пианист? Не имея подготовки профессионального пианиста-виртуоза, он прекрасно исполнял на рояле самые сложные сочинения – не только свои, но и других композиторов. В этом Глазунову помогал особый дар: феноменальная музыкальная память! Также современниками отмечается его большой, крепкий и в то же время пластичный пианистический аппарат. У него не было модного виртуозного куража, но фортепианная техника его была на высоте. Он с лёгкостью справлялся с любыми техническими трудностями, как в фортепианных произведениях, так и при исполнении на рояле сложных симфонических партитур.

Как пианист А К.Глазунов был, прежде всего, отличным интерпретатором, с прекрасным музыкантским чутьём, и его «симфоническое слышание» придавало исполнению на фортепиано особое обаяние и теплоту.

Все права защищены. Копирование запрещено.