Заражаясь сам, заражай других

Если бы у цеха музыкальных критиков был герб, это изречение следовало бы начертать на нем в качестве девиза, хорошо бы на латыни. Заражаясь, заражай. И это вовсе не выдумка самонадеянного автора, а подлинные слова такого патриарха, как Борис Асафьев, только слегка перефразированные (как именно, об этом в конце).

Почему это важно – заражать других? Разве недостаточно просто информировать? Просвещать, в конце концов – разве это не благородная цель? Разъяснять непонятное? Воспитывать вкусы? Всё так, всё это прекрасно, но, кажется, ещё никто и никогда не говорил вслух об ещё одном аспекте. О том, в какое воодушевление приводит читателей рецензий сама возможность того, что переживание будет переложено в слово. Человек так устроен, говорит нам наука психология, что стремится к цельности. Для чувств должны найтись слова, иначе чувства не дают покоя.

Как известно, концертные залы нынче полны, по крайней мере в обеих столицах. Кто их наполняет? Вряд ли будет грехом против истины, если мы признаем, что среднестатистический филармонический слушатель – это интеллигентная особа возраста вокруг сорока пяти и старше. Поколение 70-х, бывшие ученицы массовых советских ДМШ. Конечно, и ученики, но последних заметно меньше. У многих из них с этими самыми ДМШ были в то время сложные отношения, но теперь они люди состоявшиеся и часто обнаруживают, иногда с удивлением для себя, что классическая музыка им что-то говорит. Кто-то берется опять за инструмент, пытается возобновить навыки, вспомнить забытое – это известно тем педагогам, кто работает со взрослыми. Им приятно знать, в чем разница между терцией и секстой, а для многих даже слова «главная партия» имеют ассоциацию не только с комсомольским прошлым. Что касается концертов, то у этих людей выросли дети, появилось свободное время, а у многих и деньги на то, чтобы ездить на интересные концерты даже в другие города – они пришли в концертные залы и с большим интересом ждут, чтобы кто-то объяснил им, что они чувствуют и почему, и имеют ли к этому отношение смутные знания о главной партии. Когда это удается, благодарность читателей бывает поистине трогательна. Очень часто приходится слышать: «Спасибо, это в точности мои ощущения, но вы сумели их выразить, в отличие от меня».

И ещё одно. Человек жаждет, чтобы в своих ощущениях и впечатлениях он не был в одиночестве, ему важно принадлежать к тому или иному объединению людей. Когда находится ещё кто-либо, кто чувствует, как ты, то это подтверждает, что с тобой всё в порядке (отсюда стремительно растущая популярность фан-клубов в соцсетях, например). И отсюда же неожиданная мысль о том, что музыкальный критик, помимо того, что проинформирует, просветит и разъяснит – он, как всякий вербализатор, может способствовать обретению читателем цельности и установлению им общности с кем-то ещё, а ведь это фундаментальные человеческие потребности. И как знать, не является ли этот эффект более ценным, а деятельность в этом поле более благодарной и увлекательной, чем все перечисленные.

Отвечает ли этим потребностям то, что сейчас пишется о музыке в публичном пространстве? Информированию – безусловно, просвещению – тоже, хотя надо знать места, где читать; воспитанию вкусов – покажите человека, который мечтает, чтобы его воспитывали… А вот задаче помочь самоосознанию, выразить неясные чувства, найти единомышленников – нет, нет и нет. Почему? Первая причина лежит на поверхности: количественная. По сравнению с общей массой всего пишущегося о классической музыке на долю рецензий приходится хорошо если одна десятая, а то и того меньше. Причем имеет место на первый взгляд странный, а на самом деле вполне закономерный эффект: чем меньше музыкантов на сцене, тем меньше шанс, что концерт получит отклик. Оперы и балеты ещё худо-бедно рецензируются, особенно скандальные, хуже с симфоническими концертами (за исключением Курентзиса), ещё хуже с камерными, а в самом печальном положении пианисты с их сольными выступлениями. Ничего не может быть более трудного для критика, чем концерт пианиста с традиционной программой без премьер новых сочинений, потому что в этом случае спрятаться за описание внешнего событийного ряда не выйдет и надо писать о сущностном, а это трудно. Во-первых, мнение надо ещё составить, а это не всякий может и совсем не всегда это вообще хочется делать, а во-вторых, можно с этим мнением попасть впросак, навлечь насмешки… Так и получается, что за последний год более-менее заметной реакцией – в нескольких изданиях, от разных людей – пользовались только весенний концерт Григория Соколова и недавние выступления Михаила Плетнева с рахманиновской программой. Остальные окружены почти полным молчанием.

Приходится признать это: что касается пианистов, критическая жизнь исключительно бедна, и это особенно обидно при том, что на фортепианном небосклоне восходит одна звезда за другой, пианистов любит публика и ходит на них, их концерты пользуются небывалым вниманием слушателей. Не только потому, что они как-то особенно талантливы (хотя сейчас для фортепианного исполнительства счастливое время). В самой ситуации – один человек и рояль перед лицом сотен – заключен вызов для солиста, он самим своим выходом на сцену поставлен в положение героя-одиночки, а люди к этому подсознательно тянутся, и чары эти, оказывается, не выдохлись за примерно двести лет, что существуют сольные фортепианные концерты как жанр.

 

 

Но в области публичного слова всё это как будто не замечается. Особенно обидно бывает, когда видишь, как обстоят дела по другую сторону границы, особенно в таких странах со старой культурой, как Франция и Германия. Парадокс, но из их прессы, а особенно интернет-ресурсов, можно гораздо больше узнать об отечественных исполнителях, чем из наших же собственных масс-медиа. Фестивали в Рок-д’Антероне, в Вербье, в Зальцбурге – всё это довольно быстро, в пределах недели, подробно и обильно освещается. Знай переводи! – вот где раздолье для фан-клубов. О качестве другой разговор. Бывает всякое, в том числе и глупости, но есть одна черта, которая резко отличает «их» критику от «нашей»: они гораздо чаще нас говорят от первого лица. Нам это почти несвойственно, особенно в солидных печатных изданиях и – эхом – на их интернет-зеркалах. Между тем посмотрите на такую знаменитость, как Алекс Росс. Он спокойно пишет в «Нью-Йоркере»: «я слышал», «я думаю».

Казалось бы, какая разница? А вот и нет, разница есть. Человек, который избегает местоимения «я», как будто не уверен в ценности собственного мнения и – шире – в ценности себя как человека. Как если бы, чтобы высказываться публично, нам было необходимо чьё-то разрешение или признание заслуг, а сами по себе, как люди, слушатели, мы никому не интересны. Это лишает высказывание самого привлекательного и интересного: личностного отпечатка. Почему так происходит? Не только потому, что писать «не от себя» комфортнее и безопаснее. Это ещё и традиция, полученная нами от газеты «Правда» и иже с нею. Над нами довлеет, как фантомная боль, необходимость (кажущаяся) как бы выступать от чьего-то коллективного лица, не просто говорить, а «доводить мнение». Это привычный недостаток стиля, но у него есть и ещё один эффект: то, что высказано не от первого лица, приобретает неуместную весомость, которая могла бы быть даже комичной – да по существу таковою и является, если бы только наблюдать это не было так грустно. Недалеко ходить: кто только не налепил рахманиновской программе Плетнева кладбищенских эпитетов! Добро бы от первого лица, но нет, в условиях, когда слово «я» вообще не попадается в тексте, замогильный характер плетневского музицирования выглядит как объективный свершившийся факт, хотя на самом деле отражает лишь личные ощущения пишущих – скорей всего, «поведшихся» на понурый вид гениального пианиста, в то время как есть и другие слушатели, для которых ничего более горячего и живого, даже раскаленного, чем эта игра, и представить себе невозможно. Другой пример – когда, опять же, не зная местоимения «я» и таким образом присваивая себе право говорить от имени всех, статью о Кисине озаглавливают «Развенчание легенды». Так и хочется спросить, не много ли люди на себя берут? И дело вовсе не в том, как играл Кисин, и уж тем более не в том, насколько хорошо это написано.

Однако есть такой оазис, где пишут от первого лица. Это соцсети. Там люди не боятся быть собой, в результате то, что пишется в соцсетях о концертах, во-первых, не такое вызывающе железобетонное, а во-вторых, именно поэтому намного интереснее! Мнения могут быть разной степени авторитетности (всё равно ведущего авторитета, которому бы верили все или большинство, нет ни в официальной, ни в неформальной критике), но по крайней мере это всегда бывает живо, плюс дискуссия технически возможна в реальном времени. Дискуссия же важна не для рождения истины, которой нет, а для осознания – опять это слово – собственных ощущений. Все помнят взрыв в фейсбуке во время последнего конкурса им. Чайковского – многое из того, что тогда писалось в постах на десятки комментов, интересно перечитывать и сейчас (если только кто-то доберется, километрами отматывая ленту).

Таким образом, перед заинтересованным читателем простирается два критических слоя: официальный и самодеятельный. Официальный поражён родовой травмой отсутствия я-высказывания. Кроме того, довольно часто в нём чересчур заметна излишняя злободневность стиля, нелепо выглядящая на печатных страницах, когда из интернет-сленга на них перекочевывают тузики с грелками и марлезонские балеты. Да и это бы ничего: кто как хочет, так и пишет. Печальнее другое: даже у профессиональных критиков нет-нет да и мелькнут своеобразные штампы, роднящие их рецензии с самодеятельными. Если наблюдать несколько лет, можно составить целый список, и штампы эти тем виднее, что в наше время слова, сказанного устно, почти не существует – существует только слово написанное и соответственно длящееся во времени. Что раньше говорилось на кухнях и в беседах друг с другом, то теперь вылилось в интернет и стало удобно для размышлений о том, как надо говорить и писать о музыке. И как не надо.

Что же это за вещи, которые лучше бы не позволять себе писать? Их несколько: «замысел композитора», который, если исполнитель нравится критику, он непременно воплощает или передает, сюда же и «глубокое проникновение в стиль»; «здесь и сейчас» – слова, которые пишут, когда исполнение увлекает; «у него такая техника, что её не видно», и плюс ещё «осмысленность каждой ноты». Безупречных людей нет, сама грешна, бывало дело, писала так, пока не пришла к выводу, что это всегда надо вычеркивать. И даже не потому, что никто не может знать замысла композитора, на эту тему спорить можно часами. А потому, что эти выражения, если они не снабжены примерами из конкретных исполнений, можно адресовать практически любому пианисту. Они отражают лишь то, что концерт очень понравился пишущему, и ничего не говорят о собственно концерте: ведь то, что можно сказать о каждом, ничего не говорит ни о ком. В то время как превратить ничего не говорящее в информативное очень легко: в случае с замыслом композитора, характером или настроением, которое так замечательно передал исполнитель, достаточно предпослать ему эпитет. Трагическое настроение, например – и сразу читающий увидит картинку, чуть ли не услышит музыку. То же самое со стилем: в чем состоит тот стиль, куда исполнитель проник? То же самое и с техникой и осмыслением нот: без примеров инфоценность этих высказываний равна нулю.

Так как же писать, остается вопрос. Настало время привести полностью высказывание Асафьева в одном из его писем: «Я старомодный писатель о музыке. Я мог писать о ней только “эмоционально сигнализируя”, то есть, заражаясь сам, заражать других. Теперь так нельзя, а иначе я не умею».

Это было написано в 30-х годах. Тогда было нельзя, а теперь можно. Так давайте это делать, писать эмоционально сигнализируя, заражаться и заражать. Заражать красотой, смыслом, надеждой. Покажи пример! – скажут мне и будут правы. Это ужасно трудно. Но надо пробовать, иначе неинтересно.

Фото предоставлено автором

Все права защищены. Копирование запрещено.

 

Просмотров: 1 132