Вадим Эйленкриг: Самый трудный духовой инструмент

Вадим Эйленкриг – один из самых востребованных джазовых трубачей. Это музыкант, порой не вписывающийся ни в какие рамки и даже меняющий представления о джазе. Например, он стал новатором и первопроходцем в своем жанре в работе с электронными музыкантами. А еще Вадим – телеведущий, педагог, заметная фигура в российском силовом спорте и, наконец, первый исполнитель с татуировками, который появился на афишах Дома музыки! У него несколько музыкальных проектов, он выпускает диски, участвует в записи альбомов различных звезд, выступает с концертами. Причем, самыми разнообразными. Например, не так давно возглавляемый им квартет с аншлагом выступил в том же Доме музыки. А нередко Вадима можно услышать и в московских джазовых клубах.

– Вадим, ваш концерт в Доме музыке прошел с аншлагом, публика была в восторге. Скажите, в чем состоит секрет удачного концерта?

– Самый нелепый вопрос, который может задать мне журналист перед концертом: чем вы хотите удивить нашу публику? Артист должен не удивлять – все-таки мы не в цирке, – а сотворить на концерте чудо. Для этого музыканту необходимо быть абсолютно искренним, отдать все, что у него есть внутри. Публике недостаточно, чтобы музыкант вышел на сцену и сыграл правильные ноты, людей завораживает энергия, которую ты им отдаешь. Она может быть витальной или лиричной, какой угодно – ровно настолько, насколько музыканты отличаются друг от друга, и публика ходит на их концерты получать разные эмоции.

– В детстве вы учились играть на фортепиано – причем совсем не джаз, а вполне традиционную классику, – вам прочили блестящее будущее, но впоследствии, неожиданно для многих, вы сменили рояль на трубу, а классику на джаз. Почему так произошло?

– У меня было детство, типичное для классического музыканта. То есть, можно сказать, никакого детства не было вообще. Только представьте себе: начиная с пяти или даже четырех лет я по три-четыре часа в день проводил за инструментом. Пока мои друзья по двору играли в казаков-разбойников, гоняли мяч или шайбу, ходили на рыбалку, я разучивал гаммы и этюды. Конечно, и меня во двор выпускали, но только на 45 минут. А если, начав играть со своими приятелями, я задерживался и опаздывал, то наказание – дополнительный час игры на фортепиано – было неминуемо. Уже потом, став взрослым, сформировавшимся музыкантом, я был благодарен своим родителям за то, что они держали меня в черном теле. Именно поэтому я и достиг высокого профессионального уровня, но пианино, скажу вам по секрету, недолюбливаю до сих пор. И когда у меня появилась возможность освоить второй инструмент – трубу, я сразу же ею воспользовался. И перенес на этот инструмент все свои наработанные музыкальные возможности, весь свой потенциал, поэтому в скором времени труба вытеснила рояль и стала для меня главным инструментом. Да и на джаз я переключился тоже благодаря стремлению к свободе. Я с большим пиететом и восхищением отношусь к классической музыке, но мне всегда было тесно в ее рамках. Джаз же дает музыканту возможность излагать музыкальное произведение по-своему, возможность импровизировать и варьировать свою мысль в соответствии с сегодняшним душевным состоянием, которое не может быть одним и тем же. Поэтому одно и то же произведение, джазовую тему или стандарт сегодня сыграю совсем не так, как на прошлом концерте, а на следующем исполню его как-то иначе. И вот такая возможность соединять органику музыки со своим собственным душевным состоянием в джазе мне нравится больше всего.

– Существует мнение, что классика глубока и содержательна, а джаз поверхностен и прост.

– Мне кажется, это мнение очень ограниченных людей, неглубоко знающих джаз. Думаю, что человек, который одинаково хорошо знает оба жанра, никогда не сможет сказать такое. Да и темы классической музыки джазменами тоже исполняются не так редко. Мой близкий друг, замечательный саксофонист Дмитрий Мосьпан, сделал несколько аранжировок классики, и одна из них – «Полет шмеля» – получилась настолько удачной, что я записал ее на своем диске. Это очень интересная, хотя и непростая для исполнения музыка, еще более быстрая, чем в оригинале у Римского-Корсакова.

– Почему вы выбрали трубу, а не саксофон, который выглядит куда эффектнее, и девушкам нравиться должен больше?

– Когда выбирал второй инструмент, я был настолько замучен фортепиано, что сам факт того, что мне придется учить сложную аппликатуру саксофона, повергал в шок, на трубе же понятно, что аппликатура гораздо проще. Если бы я тогда знал, что эта простота компенсируется огромной сложностью звукоизвлечения, я бы трубу, может быть, и не взял.

– Получается, на трубе в каком-то смысле играть сложнее?

– Физически и технологически гораздо сложнее. С точки зрения физиологии труба – самый трудный духовой инструмент. И если бы я это знал, конечно, очень хорошо подумал перед тем, как брать его в руки. По физическим нагрузкам трубу можно сравнить с каким-нибудь серьезным видом спорта, например, со штангой. Поэтому режим жизни и питания должен быть такой же, как у спортсменов. Нам нельзя курить, пить крепкие напитки, – правда, музыканты не всегда это соблюдают.

– Сейчас вы – успешный музыкант. А в 90-е почти бросили музыку, занялись бизнесом.

– В 90-е музыка не могла никак меня прокормить, на студенческую стипендию прожить было невозможно, сидеть на шее у родителей не хотелось. В то время открывались возможности, которых прежде не было. Профессия «челнока» казалась очень романтичной. Еще совсем недавно попасть в другую страну можно было лишь со сложностями получив путевку, пройдя собеседование в партийной организации. А тут ты покупаешь билет, летишь в Турцию, общаешься с людьми, выбираешь товары, торгуешься, привозишь в Москву, продаешь. Лет пять я этим занимался.

– Знаю, история вашего возвращения в музыку была красивой и романтичной.

– Да, это очень сентиментальная история. Я уже заканчивал университет культуры, должен был получить диплом, и связывал свое будущее не с музыкой, а с бизнесом. У меня был почти сформировавшийся план дальнейшей жизни, в котором места для музыки уже не было. И как-то дождливым вечером мы ехали с моим другом на машине. Было довольно поздно, огни фонарей волнами воды размывались по стеклам. И вдруг в радиоприемнике зазвучал саксофон. Я не помню, кто играл, но это было пронзительно до слез. В этой музыке была страсть, любовь, страдание, полет и обреченность. Этот саксофон меня заворожил. И я представил себе ситуацию: пройдет 20 лет, я стану успешным бизнесменом, буду ехать в собственном роскошном автомобиле, включу радио и услышу соло этого саксофониста, и не смогу себе простить, что он играет, а я навсегда покинул музыку. Я позвонил родителям и сообщил им, что ухожу из бизнеса и снова на некоторое время буду нуждаться в их поддержке.

– Почти десять лет вы играли в коммерчески успешном биг-бенде Игоря Бутмана, а потом ушли. Почему это произошло?

– Когда Игорь Бутман только появился в Москве – это было событие. Приехал молодой, амбициозный музыкант, свежая кровь, и я понимал, что именно вокруг него будет развиваться жизнь. И я был счастлив, что он меня пригласил играть в свой оркестр, в котором я проделал большой путь до солиста. Я до сих пор очень люблю этот оркестр. Но параллельно создавал и какие-то собственные проекты. Долгие годы я совмещал их с работой в оркестре. Но мои начинания развивались, оставляя мне все меньше времени и возможностей для работы в оркестре. Я долго не мог уйти сам, потому что очень люблю этот коллектив и Игоря, который много мне дал как музыканту и как человеку, мы до сих пор остаемся с ним близкими друзьями. Но в какой-то момент Игорь сам ко мне подошел и сказал: «Тебе пора, но мы всегда будем тебе рады»…

– Сейчас у вас несколько собственных проектов. Квинтет, квартет, иногда вы выступаете в дуэте с пианистом оркестра Бутмана Антоном Барониным, у вас есть электронный проект с ди-джеем Леграном. А время от времени вы записываетесь и с попсовыми исполнителями, например, Дмитрием Маликовым, Ларисой Долиной, группой «Ума турман». Это раскрученные звезды, на которых можно хорошо заработать, или тут тоже есть момент творчества?

– Все имена, которые вы перечислили, мной очень уважаемы. Я скептически отношусь к музыкантам, которые отказываются от предложений играть что-то кроме джаза. Все-таки и на эстраде имеются хорошие исполнители. Конечно, есть артисты, выступать с которыми я не соглашусь ни за какие деньги, но с певцами, которых вы перечислили, я был счастлив сотрудничать. Сейчас у меня идут переговоры об участии в новой программе Михаила Турецкого, я буду рад, если у нас все сложится, и я буду с ним играть.

– Говоря о разнообразии ваших творческих проектов, нельзя не вспомнить о том, что вы и на телевидении поработать успели. Вместе с Аллой Сигаловой вы вели программу телеканала культура «Большой джаз». Как вам сейчас этот опыт вспоминается?

– У меня остались самые лучшие воспоминания. Профессия телеведущего оказалась совсем не такой простой как многим представляется со стороны. Было очень много подводных камней, которые не видны зрителю по ту сторону экрана. Мне по ходу дела приходилось учиться очень многому. Окунувшись во все это, я понял, какой колоссальный труд снять телепередачу. И для себя из программы я тоже вынес немало полезного. Меня удивил участвовавший в программе ново-орлеанский биг-бенд. Оркестр репетировал и снимался с утра до вечера, а все его музыканты оставались веселыми и приветливыми и не переставали всем нам улыбаться. В России, конечно, имеются джазовые оркестры и более высокого уровня. Но я не знаю практически никого из наших музыкантов, способных играть целыми сутками и сохранять на лице улыбку. А это очень важно, поскольку позволяет создать и поддерживать контакт с залом. Заражать зрителя своим музыкальным счастьем, своей любовью к музыке. Вот этого, к сожалению, очень не хватает многим нашим джазовым звездам.

– Вы работали в паре с кокетливой и веселой Аллой Сигаловой, какие отношения у вас с ней сложились?

– Надо сказать, что Алла человек с очень жестким и непростым характером. Но я не люблю женщин с простым характером, поэтому в паре с Аллой мне было очень интересно. Хотя я знал, что стоит мне сделать что-то чуть-чуть не то, и она меня жесточайшим образом будет прессовать. Алла – чудный человек, потрясающей красоты, стиля и ума женщина, я о ней часто вспоминаю.

– После программы чаще приглашать на корпоративы не стали?

– У меня и до программы было достаточно приглашений, тут ничего особо не изменилось, хотя узнаваемость увеличилась

– Кстати, а предложения выступить на корпоративах вы принимаете?

– Как правило, да. Мы же не играем музыку для танцев подвыпившей публики. Если на корпоратив приглашают джазовых музыкантов, значит в зале будут интеллигентные люди. Моя работа складывается из трех составляющих – клубные концерты, выступления в больших залах и корпоративы. У каждого вида концерта свои особенности и своя специфика, задачи и требования к музыканту на таких выступлениях различаются. Поэтому любое выступление по-своему очень интересно.

– Многие музыканты предпочитают беречь свои руки и избегают любых, в особенности силовых, видов спорта, вы же постоянно ходите в тренажерный зал, качаетесь, ваши бицепсы по 50 см в обхвате. Не опасаетесь, что навредите себе как музыканту и испортите руки?

– Я думаю, для того, чтобы понять, насколько занятия спортом опасны, надо, как минимум, хоть раз сходить в спортзал или на тренировку. Подавляющее большинство людей, которые опасаются, что потом не смогут играть, никогда спортом не занимались. Но за последние лет десять-пятнадцать на Западе, а потом и в России появилось много музыкантов совсем другой формации. Они занимаются спортом, ведут здоровый образ жизни. Хотя бы потому, что это дает больше сил для выступлений, записей и развития. Поэтому я абсолютно убеждённый сторонник спорта, силового тренинга, и считаю, что мне как раз это помогает, дает правильную энергетику. Вообще я уверен в том, что тянущееся с 60-х годов прошлого века представление о джазовом музыканте как существе асоциальном, курящем, пьющем, взбадривающемся нелегальными средствами устарело, от него пора уже уходить. Мы живем уже совсем в другое время.

Фото автора

Все права защищены. Копирование запрещено

Просмотров: 193