Парящий ангел, больной ангел

18+

 

Быстрые тройки, вспенивая рыхлый снег, мчались по улицам Киева. Веселыми масленичными гуляньями город провожал зиму. Среди тех, кого закружила масленица, была и труппа провинциальных артистов, где служили польские танцовщики – муж и жена Томаш и Элеонора Нижинские. В один из вечеров Томаш, не спешивший домой к беременной жене и двухлетнему сыну, развлекался в театре. Ближе к ночи устроители вечера начали бросать со сцены в зрительный зал не разыгранные в лотерее призы. В воздух взлетела серебряная чашечка, Томаш поймал ее на лету. Когда он вернулся домой, то узнал, что у него родился второй сын.

Так и хочется написать: чашечка станет счастливым талисманом Вацлава Нижинского, но… Не было в истории танца более феерической артистической карьеры, чем у него, но не было и более трагической.

Весь мир был у ног танцующего Вацлава Нижинского (17.12. 1889 [по другим данным, 28.02 /12.03. 1890], Киев – 8.04. 1950, Лондон). Одно его имя приводило в священный трепет тысячи поклонников. Им восторгались выдающиеся художники, композиторы, писатели. Скульптор Антуан Бурдель назвал его танец хрупким, словно воздушная вуаль, и подобным дыханию любви. Поэту Жану-Луи Водуайе Нижинский виделся «ангелом, слетевшим с неба и разливающим в воздухе радость». Поклонники Нижинского соревновались в восторженных характеристиках – «Бог танца», «восьмое чудо света», «царь воздуха», «парящий ангел». Реальная жизнь Нижинского окажется не менее яркой, чем сценическая; не жизнь, а сон – одновременно волшебный и кошмарный, когда тяжелая душевная болезнь превратит бога танца в страдающего, безвольного человека. И другая – затворническая, больная – жизнь придет на смену жизни сценической.

Естественно, кроме тех, кто восхищался Нижинским, были и те, кто ему люто завидовал. Раздражение вызывали как его уникальный танцевальный дар, так и закрытость, необщительность. Поразительно, но самый тихий из танцовщиков, далекий от интриг и скандалов, невольно оказывался в центре самых закрученных интриг и скандальных историй.

В театральном училище воспитанники однажды устроили соревнование – кто выше прыгнет. Прыгать нужно было через тяжелый пюпитр для нот. Зная, что прыжок Нижинского будет самым впечатляющим, они решили его наказать – сначала установили одну высоту, а потом, когда Вацлав отвернулся, подняли пюпитр вверх. (По другой версии – натерли пол мылом). Нижинский разбежался, с налету врезался в пюпитр и потерял сознание. В больнице он пять дней не приходил в сознание, врачи говорили матери, что надеяться можно только на чудо. Оно свершилось, Нижинский выжил… Не удивительно, что ему потом не хотелось вспоминать об училище, где он чувствовал себя как в тюрьме. Не будет у него друзей и в Мариинском театре, куда его зачислят сразу после окончания училища в 1907 году.

Антуан Бурдель. Нижинский в балете «Карнавал»

Хотя, какие в театре могут быть друзья, – только враги. Но появится тот, кто, пленившись юным Нижинским и его талантом, много сделает для него и его семьи. Этим близким другом станет князь Павел Дмитриевич Львов, утонченный поклонник искусств и большой любитель спорта и спортсменов.

Легенда гласит, что в балетной труппе Мариинского театра был танцовщик, помогавший богатым господам знакомиться с юными балеринами. Однажды этот сводник пригласил Нижинского в ресторан, чтобы представить одному другу. Обед проходил у Кюба, в лучшем петербургском ресторане. Узнав, что молодой танцовщик еще сексуально неопытен, князь Львов пошел на небольшую хитрость. Он сообщил Нижинскому, что в него тайно влюблена его кузина, и хочет подарить ему кольцо. Нижинский был заинтригован этой сказкой. Вскоре Нижинский и князь отправятся к Фаберже, где князь купит Нижинскому золотое кольцо с бриллиантом, потом последуют новые обеды, посещения ночных клубов и знакомство князя с семьей Нижинского.

«Князю тогда было лет тридцать пять. Темный шатен, он гладко причесывал волосы на пробор, – вспоминает сестра Нижинского Бронислава. – Лицо его было чисто выбрито, а над довольно пухлыми губами оставлены маленькие усики. Князь был высок ростом. Узкое лицо, тонкий нос с горбинкой, чуть выпуклые глаза под сильно изогнутыми бровями придавали его внешности аристократизм. Но князь был столь тактичен и дружелюбен, что, несмотря на разницу в социальном положении, в его присутствии никто не чувствовал себя неловко».

Павел Дмитриевич окружит Нижинского нежной заботой, он займется художественным воспитанием артиста, будет помогать ему и материально. Почти каждую субботу князь Львов отправляется вместе с Вацлавом на симфонические концерты в Дворянское собрании, бывает с Нижинским на драматических спектаклях, оплачивает ежедневные уроки Вацлава у лучшего педагога классического танца Энрико Чеккетти.

«Вацлав еще так молод, совсем мальчик, он должен развивать свой дар, – говорил князь матери и сестре Нижинского. – Я буду всю жизнь гордиться, что способствовал развитию большого таланта, дав ему возможность совершенствоваться, а не тратить попусту время, силы и энергию на уроки бальных танцев. Я понимаю, Вацлав горд, следует направить это самолюбие на раскрытие его уникального дара». Причем, зная какие материальные потребности могли возникнуть у Вацлава, всегда предвосхищал их, чтобы Нижинскому не приходилось просить его, говоря при этом, что Вацлав вернет ему деньги, когда станет знаменитым.

Будет внимателен князь к матери и сестре Нижинского. Князь понимает, с какими материальными трудностями приходится сталкиваться брошенной мужем, и оставшейся с тремя детьми на руках Элеоноре Нижинской. Драматизм ее положения усиливается еще тем, что старший сын в результате несчастного случая остановился в своем умственном развитии, и его пришлось определить в психиатрическую лечебницу.

Вацлав Нижинский -Альберт. «Жизель»

Для богатого человека, конечно, все не проблема, но не всякий богатый поклонник того или иного таланта будет просто так расставаться со своими деньгами. Князь Львов окажется невероятно щедрым не только в отношении к Вацлаву, но и к его близким. Думается, здесь можно говорить не просто об увлечении юным танцовщиком, а о любви.

В театре, естественно, не могли смириться с подобной идиллией и популярностью, так рано пришедшей к Нижинскому. Людям всегда очень плохо, когда они замечают, что кому-то рядом с ними хорошо. И заработала интрига. Поползли всевозможные слухи о нетрадиционной сексуальной ориентации танцовщика. Говорили, что успехи Нижинского незаслуженные, что он обязан ими исключительно своему богатому покровителю. Балетные «мужики» постоянно дразнили Вацлава, требуя от него доказательств, что он может любить женщин. Как-то ему предложили сходить в публичный дом, где бы он доказал свою мужественность. Наивный ребенок Нижинский отправился к девочкам. Все закончилось для него печально, он заразился гонореей.

Во время болезни Нижинского князь Львов будет рядом с ним. Бронислава вспоминает: «Князь Львов был просто великолепен: он вел себя не как знакомый, а как близкий родной человек – немедленно пригласил лучшего специалиста; заметив, что Вацлаву неприятно постоянное присутствие матери, прислал своего слугу, который круглые сутки находился при больном. Днем он дремал на стуле в коридоре перед дверью в комнату Вацлава, а ночью сидел в кресле у постели. Ежедневно доставляли еду для Вацлава, приготовленную поваром князя. Помню бутылки с бульоном и цыплят под белым соусом. Пока Вацлав болел, князь приходил почти каждый день и успокаивал нас с мамой».

Столько нежности и любви, странно, почему они расстались?

Утверждают, что на разрыве князя с Нижинским настоял Сергей Павлович Дягилев, убедивший Львова, что, если тот желает добра Нижинскому, то должен уступить его Дягилеву. А Дягилев подарит Нижинскому весь мир. Князь согласился и даже дал денег для дягилевского «Русского сезона» 1909 года.

«… с осени прошлого года (1908) мы очень редко видели князя Львова, – пишет Бронислава Нижинская. – И вот как-то весной он зашел к нам. Вацлава дома не было: он уже уехал в Париж. Князь прошел прямо в столовую, где, по своему обыкновению, находилась мама, и некоторое время пробыл там с ней.

В балете «Синий бог»

Когда они перешли в комнату Вацлава, я присоединилась к ним. Князь стоял посередине комнаты и оглядывался по сторонам. Он подошел и пристально поглядел на меня. В его больших глазах была такая грусть!

— Я пришел попрощаться с вами. Я уезжаю, — сказал он.

— Когда мы увидимся? – спросила я.

— Не знаю, возможно, очень нескоро, – в глазах князя стояли слезы. Мне было так тяжело смотреть ему в лицо, что я отвернулась. Конечно, надо было что-то сказать, но я от смущения растерялась и промолчала. Князь поцеловал мне руку и ушел.

Больше я его не видела…»

Печально, что все случилось так, но иначе, наверное, и не могло. Слишком нужны были Дягилев и Нижинский друг другу, и не столько для любви, как для творчества. Сергею Дягилеву для того, чтобы завоевать балетный мир, необходим был феноменальный танцовщик Нижинский, а Нижинскому нужен был не просто покровитель, а тот, кто помог бы ему в его танцевальных свершениях.

Как и князь Львов, Дягилев стремится очаровать не только Нижинского, но и сблизиться с его семьей. Правда, во время первого визита Сергея Павловича в дом к Нижинским произошел неприятный эпизод. У них жила ручная птичка, которую не запирали в клетке. И вдруг за чаем это крохотное создание злобно накинулось на Дягилева. Мать Нижинского, потрясенная происшедшим, советовала Нижинскому быть осторожнее с Дягилевым, считая, что тот приносит несчастье, и даже птичка это чувствует. Но позже Дягилев сумеет очаровать Элеонору Нижинскую, и об истории с птичкой будет забыто. Сам же Нижинский быстро попадет под влияние Дягилева, а на его пальце будет сверкать не кольцо, подаренное князем Львовым, а массивный платиновый перстень с сапфиром от Картье – подарок Дягилева.

Вацлав Нижинский читает партитуру балета «Тиль Уленшпигель»

Но никакие драгоценности не идут в сравнение с тем бесценным подарком, что преподнесет Нижинскому Дягилев – балетный театр, где Нижинский станет первым танцовщиком. Некоторые утверждают, что Нижинский попал в золотую клетку, где танцовщик мучился и страдал, не в состоянии вырваться из душных объятий Сергея Дягилева. Все не так однозначно, а если говорить о раннем этапе их отношений, любовных и творческих, то их можно назвать счастливыми. Первый балетный «Сезон» принесет Нижинскому успех, о котором он не мог и мечтать. Ни в какой России, ни в каком Мариинском театре Нижинский никогда не получил бы тех восторгов, что океанской волной обрушились на него весной 1909 года в Париже. И, конечно, не имел бы того репертуара, что создавался в расчете на его уникальный танцевальный дар.

Нижинский, по свидетельству знавших его людей, в жизни не производил особенного впечатления. Но на сцене он преображался. Художник Александр Бенуа вспоминает: «В жизни это был самый обыкновенный юноша, тогда еще мальчик (“почти ребенок”, впрочем, он остался до самого момента, когда овладевшее им безумие прервало его карьеру)…

Ничего бросающегося в глаза не обнаруживалось и на репетициях. Нижинский исполнял все беспрекословно и точно, но это исполнение носило слегка механический или автоматический характер… Но картина менялась сразу, как только от предварительных репетиций переходили к тем, которые уже являлись не столько “постановкой”, сколько последней перед спектаклем “проверкой”. Нижинский тогда точно пробуждался от какой-то летаргии, начинал думать и чувствовать. Окончательная же метаморфоза происходила с ним, когда он надевал костюм, к которому он относился с чрезвычайным и “неожиданным” вниманием, требуя, чтобы все выглядело совсем так, как нарисовано на картине художника. При этом казавшийся апатичным Вацлав начинал даже нервничать и капризничать. Вот он постепенно превращается в другое лицо, видит это лицо перед собой в зеркале, видит себя в роли, и с этого момента он перевоплощается: он буквально входит в свое новое существование и становится другим человеком, притом исключительно пленительным и поэтичным…

Вацлав Нижинский и Ида Рубинштейн в балете «Шехеразада». Художник Жорж Барбье.

В той степени, в какой здесь действовало подсознательное, я и усматриваю наличие гениальности. Только гений, т.е. нечто никак не поддающееся “естественным” объяснениям, мог стать таким воплотителем “хореографического идеала эпохи рококо”, каким был Нижинский в “Павильоне Армиды” (и особенно в парижской редакции моего балета), только гений мог дать такой глубоко скорбный образ тоскующего по утраченной возлюбленной юноши, каким он являлся в “Жизели”, и опять-таки гениальной была интерпретация им того странного существа, что танцевало среди могил и развалин в “Сильфидах”. Гениальным он был и негром в “Шехеразаде”, гениальным духом цветка в “Призраке розы” и, наконец, гениальнейший образ Нижинский создал в “Петрушке”».

Парижане влюбятся в танцевальный и артистический дар Нижинского, их заворожит и андрогинный облик танцовщика.

В «Павильоне Армиды», по сценарию, Нижинский белый раб Армиды. А в действительности – любимый паж, Керубино ХVII века, переодетый, как и Армида, в костюм маскарадного Востока. Послушный воле своей дамы, он провожает ее дерзким взглядом, улыбается с нежным лукавством. Он носит тюрбан, украшенный перьями, его шею стягивает бархотка. Не мальчик, но и не девочка. Капризный вымысел, мечта, греза. Александр Бенуа пишет: «Никогда не забуду его первого “выпархивания” в “Павильоне Армиды”… Уже на репетициях можно было предвидеть, до чего появление Нижинского в виде “раба Армиды”, сопровождающего двух ее наперсниц будет эффектным. Но когда Вацлав надел придуманный для него белый с желтым и с серебром костюм, гармонично сочетавшийся с двумя желтыми с золотом костюмами его дам, то получилось нечто, превзошедшее все ожидания и просто “невообразимое”. В самый момент этого появления едва касавшегося пола Нижинского с грациозно поднятой над головой рукой Париж ощутил присутствие на сцене того начала, которое иначе, как “божественное”, не назовешь».

Мечтательным, отрешенным, бесполым явится Нижинский в образе Юноши в «Шопениане». И, наконец, покорит парижских зрителей страстным танцем в «Клеопатре», где предстанет в облике «коричневого» раба. Вообще, рабов у Нижинского будет три, – в «Армиде», «Клеопатаре», и в «Шехеразаде». Раб из «Шехеразады» станет, по отзывам современников, самым горячим.

Вацлав Нижинский. Художник Жорж Барбье.

Постановщик балета Михаил Фокин вспоминает: «Нижинский был великолепен в роли раба. Отсутствие мужественности, которым отличался этот удивительный танцовщик, и которое делало его непригодным для некоторых ролей… очень подошло к роли серого негра. Ни по цвету кожи, ни по движениям он не был похож на настоящего чернокожего. Это – полуживотное, получеловек, напоминающий то кошку, мягко перепрыгивающую громадное расстояние, то жеребца с раздутыми ноздрями, полного энергии, от избытка силы перебирающего ногами на месте… Откуда явился этот особенный образ, столь непохожий на обычного премьера-танцовщика? Вероятно, создавая эту роль и видя в ней маленького Нижинского рядом с очень высокой Рубинштейн, я почувствовал, что он был бы смешон, если бы старался быть мужчиной. Движения маленького гибкого зверька показались мне здесь более на месте». Александр Бенуа отмечает: «…и, наконец, Нижинский, который дает не то змеиный, не то кошачий образ вертлявого, женоподобного и все же страшного фаворита-негра». «Длятся миги нестерпимого ожидания, – описывает танец Нижинского критик Андрей Левинсон, – и вот легким прыжком бросается в объятия гордой любовницы светло-серый мулат в шароварах прозрачной золотой ткани, “прекрасный зверь из тигровой породы”, сильный, вкрадчивый, с детской усмешкой». Звериное начало в образе Раба потрясает парижан. Жан-Луи Водуайе видит Нижинского «извивающимся и сверкающим, как рептилия». Но звериную страсть сменяет животный страх, когда раб мечется, преследуемый стражей ревнивого шаха. «Он бился об пол, как рыба на дне лодки», – пишет Жан Кокто. Другой свидетель танца Нижинского вспоминает: «Было что-то невероятное в этой гибели. Я как сейчас вижу его падающим ничком, переворачивающимся через голову и опять падающим навзничь с совершенно обмякшими руками и ногами… Он был подобен зайцу, настигнутому пулей охотника».

Нижинским восхищаются зрители, им восторгается художественная элита французской столицы. Однако не только поклонение сопровождает Нижинского, но и скандалы, вспыхивающие вокруг него, словно пламя.

Сергей Дягилев

Один из них разгорелся в Петербурге 24 января 1911 года на спектакле «Жизель», куда съехался весь Петербург. Была там и вдовствующая императрица Мария Федоровна с великими князьями. Каждый выход Нижинского сопровождался громовыми аплодисментами. В первом отделении артист появился в костюме, созданном по эскизу Бенуа, не похожем на традиционный, когда танцовщик поверх трико надевал короткие штанишки. Нижинский же вышел только в трико и коротком, чуть ниже талии колете, открывающем во всем великолепии его роскошные бедра. По тем временам это было невероятно смело. Неприличный костюм вызовет негодование Марии Федоровны, и она, как гласила молва, распорядится уволить Нижинского. Что и будет сделано. Правда, так и останется неясно, кто на самом деле стоял за всей этой историей, вдовствующая императрица, великие князья или всесильная Матильда Кшесинская, а может быть все вместе, отрицающие впоследствии свою причастность к интриге.

Можно вспомнить и о скандале, разразившемся в 1912 году на премьере балета «Послеполуденный отдых фавна» в постановке Нижинского. Год спустя еще больший скандал вызовет поставленная Нижинским «Весна священная». Драматично, со скандалом оборвутся и отношения Нижинского с Дягилевым.

И тут тоже будет своя интрига, а главным персонажем, той, кто разобьет дуэт Дягилев-Нижинский, станет Ромола де Пульски, дочь известной в Венгрии драматической актрисы Эмилии Маркуш. Девушке приглянется самый яркий бриллиант Русского балета Дягилева, и она решит его заполучить, хотя прекрасно знает, кто законный хозяин этой драгоценности.

Ромола ведет себя осмотрительно и хитро, точно просчитывает свои ходы. Ромола добьется разрешения заниматься танцами с педагогом труппы маэстро Чеккетти, а потом, подкупив Чеккетти, получит место танцовщицы на время гастролей в Южной Америке. И это все для того, чтобы видеться с Нижинским, но, как Ромола ни старается, Нижинский ее не замечает, да и Дягилев всегда рядом со своим другом. Но все-таки удача улыбнется Ромоле, но, если бы только она знала, какой трагической окажется вскоре эта улыбка и как дорого придется заплатить за удачу.

Дягилев, уже забронировавший на океанском лайнере две каюты, для себя и Нижинского, в самый последний момент откажется плыть в Южную Америку. «Это мой шанс, – радостно воскликнет Ромола, узнав, что Дягилева в этой поездке не будет. – К тому времени, как мы прибудем в Южную Америку, у меня будет роман с “малышом”» – так называла она Нижинского (кстати, рост Нижинского был всего 167 см).

Однако танцовщик продолжает ее не замечать, даже не здоровается с ней, хотя ему ее представили. Причем представляли не один раз, но он ее не видит.

Но однажды… совсем как в бульварном романе: была чудесная южная ночь, из гостиной доносились звуки танго… Нижинский стоял в углу палубы, прислоняясь к поручням и обмахиваясь маленьким черным веером, украшенным позолоченной розой. Ромолу в очередной раз представят танцовщику и, желая, обратить на себя внимание Нижинского, она снимет с пальца кольцо и передаст его Вацлаву со словами: «Мой отец привез его из Египта. Это талисман, он приносит удачу». Нижинский рассмотрит кольцо, а затем наденет Ромоле на палец. «Я уверен, оно принесет вам счастье», – скажет он ей.

Вацлав Нижинский. Художник Жорж Барбье

Взволнованная Ромола всю ночь проведет в молитвах, прося у Господа, чтобы Он спас Нижинского от той жизни, что тот вел с Дягилевым. По всей видимости, считая, что только с ней Нижинский узнает, что есть другая, достойная жизнь.

На следующее утро, а шел уже шестнадцатый день путешествия, события примут невероятный оборот. На палубе к Ромоле подойдет сопровождавший Нижинского барон Гинцбург и скажет: «Ромола Карловна, поскольку Нижинский не может говорить с вами сам (Нижинский не знал иностранных языков – В.К.), он просил меня узнать, согласны ли вы выйти за него замуж?». Ромола подумает, что над ней издеваются, и убежит к себе в каюту. То Нижинский не замечает Ромолу, а то вдруг делает ей сходу предложение. Что за всем этим крылось, чем объяснить столь импульсивный поступок танцовщика? Может быть, хотел с помощью брачных уз разорвать те узы, что связывали его с Дягилевым, или отомстить ему, а возможно, тут проявились первые симптомы его душевной болезни, или все вместе. Вечером Нижинский подойдет на палубе к Ромоле и, обратившись к ней по-французски, спросит: «Мадемуазель, не хотите ли вы и я?». И последует пантомима, позаимствованная из балетного спектакля, Нижинский укажет на безымянный палец левой руки, где носят обручальное кольцо. Ромола быстро ответит: «Да». Ее мечты сбылись, бог танца, за которым она так долго охотилась, теперь принадлежит не Дягилеву, а ей.

10 сентября 1913 года в Буэнос-Айресе Вацлав Нижинский и Ромола де Пульски сочетаются браком. Мать и сестра Нижинского, узнав об этом, будут потрясены, почему Вацлав заранее не поставил их в известность. Удивлены и другие, поражаясь столь скорому и неожиданному браку. Ну, а Дягилев взбешен, его в очередной раз бросили. Нижинский получит от него телеграмму, подписанную режиссером труппы Григорьевым, где сообщалось: «Русский балет больше не нуждается в ваших услугах». Звучит резко, зло, оскорбительно, как пощечина.

Ромола избавит Нижинского от той жизни, что он вел с Дягилевым, сделает его «нормальным» семейным человеком, но украдет у него танец. Начало их семейной жизни станет началом конца творческой жизни Нижинского. Женщина нужна была Нижинскому, но и без мужчины-покровителя он не мог. Тот, кто знал только любовь, поклонение, заботу окажется один на один с прозой жизни. Расставшись с Дягилевым, Нижинский попытается вести самостоятельную танцевальную жизнь, но из этого ничего не получится. И вновь он сходится с Дягилевым, но …

Жан Кокто. Афиша к Русским сезонам 1911. Вацлав Нижинский — Призрак розы

Как быстро все закончится для Нижинского-танцовщика. В 1907 году, сразу после окончания училища, его принимают в труппу Мариинского театра, а в 1917-м в Аргентине состоится его последнее публичное выступление. И как мучительно долго будет длиться его другая жизнь, жизнь психически больного человека. Нижинский умрет 8 апреля 1950 года. Всего лишь десять лет танца, потрясшего мир, а затем тридцать лет безумия.

Сергей Дягилев попытается пробудить мозг Нижинского, воздействуя на него танцем. 27 декабря 1928 года он привезет Нижинского в Парижскую Оперу на балет «Петрушка», где танцовщик создал одну из лучших своих партий. Однако спектакль оставит его равнодушным. Он оживится лишь на сцене, куда Нижинского приведут, чтобы сфотографироваться с артистами, выступавшими в балете. А потом, уже в ложе, станет кричать: «Больше не хочу!», и его уведут из театра.

Граф Гарри Кесслер вспоминает, как был потрясен видом Нижинского, спускавшегося по лестнице. «Его лицо, оставшееся в памяти тысяч зрителей сияющим как у молодого бога, теперь было серым, обвисшим, лишенным выражения, только изредка отблеск бессмысленной улыбки блуждал по нему. Ни единого слова не слетело с губ Нижинского. Дягилев поддерживал его под руку, помогая преодолеть три лестничных марша, ведущих вниз. Он попросил, чтобы я поддерживал Нижинского с другой стороны. Тот, кто когда-то, казалось, мог беззаботно летать над крышами домов, теперь едва переступал со ступеньки на ступеньку обычной лестницы. Я крепко держал его под руку, сжимая тонкие пальцы, и пытаясь ободрить. Взгляд, которым он мне ответил, был бессмысленным, но бесконечно трогательным, как у больного животного».

На одной из фотографий, сделанных в 1910 году в Париже, в счастливую для Нижинского пору, на нас смотрит прелестный юноша, похожий на девушку. Волосы разделены на пробор и зачесаны назад. В уголках губ притаилась улыбка, раскосые глаза излучают негу, в лице столько света и нежности. И трудно поверить, что этот сказочный принц, спустя всего лишь десять лет, горько скажет в своем «Дневнике»: «Я простой человек, который много страдал. Я думаю, что Христос не страдал столько, сколько я перестрадал за мою жизнь. Я хочу плакать, но не могу, ибо у меня так болит душа, что я боюсь за себя. Я чувствую боль. Я болен душой. Душой, а не умом».

Все права защищены. Копирование запрещено

Просмотров: 189