В Галерее «Нико» состоялся концерт пианиста, профессора Московской консерватории Павла Нерсесьяна. Свой вечер он посвятил песням без слов — звучали произведения Феликса Мендельсона, Жоржа Бизе, Габриэля Форе. Но финалом этого действа неожиданно стал «Ночной Гаспар» Мориса Равеля — он увел в страшные миры. Потому концепция программы показалась несколько непонятной, хотя Нерсесьян исполнил все безупречно по форме и богато по содержанию.

 

Романтической чистотой и невинностью были проникнуты песни без слов op.67 (1843-45) Мендельсона — они открыли концерт. Это шесть пьес, среди которых есть пасторальный пейзаж (№3), тончайшие, по-шубертовски теплые, интимные миниатюры (№1, №2), экспромт с интонациями жалобы (№5), уютный вальсик в стиле бидермейер (№6) и наполненный мелкой техникой этюд, создающий образ непрерывной работы прялки (№4).

Нерсесьян сыграл этот цикл предельно аккуратно и невесомо — с великолепным мягким туше, вниманием к каждой фразе и интонации. Мендельсон у него получился невероятно воздушный и акварельный.

Контрастно звучало знаменитое Анданте и рондо-каприччиозо (1830). Обычно это сочинение исполняют как вещь, направленную на демонстрацию виртуозной техники. У Павла Нерсесьяна виртуозность была не целью, а средством. Так, в анданте — ноктюрне с особой итальянской кантиленностью, ариозностью выигрывались всяческие колоратуры и мелизмы, сопровождающие главную тему. Здесь Нерсесьян взял за основу именно вокальность музыки.

А вот скерцозное рондо-каприччиозо в интерпретации пианиста превратилось в захватывающую картину — полет эльфов в ночном лесу, образующий перекличку со страницами мендельсоновского «Сна в летнюю ночь».

Совсем не салонно прозвучал у Павла Нерсесьяна романс без слов «Экстаз» (1872, другой вариант перевода — «Восторг») Жоржа Бизе — авторское переложение для фортепиано песни Chant d’amour. Эту пьесу действительно можно преподнести как штучку, написанную для красивого времяпрепровождения в хорошей аристократической компании. Но Павел Нерсесьян сыграл ее как истинный шедевр — с шумановским половодьем чувств, экстатической возвышенностью и томными придыханиями-замедлениями.

Три романса без слов (1863) Габриэля Форе, прозвучавшие следом, на фоне столь одухотворенного романтического Бизе выглядели пресно и как раз салонно — это раннее сочинение композитора, созданное в возрасте восемнадцати лет. Нерсесьян, конечно, приложил максимум усилий, чтобы «приподнять» музыку, но увы.

А вот два Вальса-каприса (1882, 1884) Форе — произведения высочайшего класса. Павел Нерсесьян представил их как своеобразные живые сценки. Переливающиеся хрустальные, словно струйки воды, мелкие пассажи в верхнем регистре сменялись изысканной темой в среднем регистре, рисующей томную беседу влюбленной пары на балу. Затем действие переходило в праздничную плоскость: в чуть горделивых аккордах и октавах звучала блестящая мелодия вальса, наполненного восторгом жизни. Именно на таких контрастах и построены эти две пьесы, исполненные Нерсесьяном с настоящим французским прононсом — мягко, тонко, по-парижски утонченно.

В двух номерах Форе из музыки к драме «Пеллеас и Мелизанда» (1898) Павел Нерсесьян особенно подчеркнул полярность, разный характер миниатюр. Мерное жужжание аккомпанемента из триольных фигураций вкупе с простой, ясной темой в «Пряхе» противопоставлялось легкой танцевальности и меланхоличности, ровности мелодий изысканной «Сицилианы». Особенно Нерсесьяну удалась вторая пьеса — с ее неземной отстраненностью и чистотой.

Финализировало тему песен без слов еще одно сочинение Форе — соль-мажорная баркарола (1881). Пианист не преминул подчеркнуть в этой музыке предвосхищение стиля Дебюсси — с его оркестровым колоритом и переливчатостью фактуры, обилием движения внутри. Жаль, что Нерсесьян не включил в программу творения великого Клода.

В качестве конечной точки концерта «Ночной Гаспар» (1908) Равеля воспринимался несколько странно: уж слишком в другой, отличающейся от предыдущих сочинений эстетике он написан.

Первый номер цикла, «Ундина», у Нерсесьяна — импрессионистское полотно из пуантилистических мазков, ожившая водная стихия, перетекающая из одной формы в другую. Тогда как «Виселица» у него — не угнетающая безысходностью настроения картина, но тоже нарисованный тонкими мазками образ. Нерсесьян любовался звуковой палитрой этих произведений.

При этом «Скарбо» у пианиста получился отнюдь не о красоте звуков. Он подчеркнул в пьесе ирреальность, пугающую фантастику. Дрожание затаенных басов, как будто кто-то притаился в углу кровати и шуршит, прыжки загадочного домового, рисуемые на клавиатуре, шорохи или страшные вскрики в различных октавах — все это было в интерпретации Павла Нерсесьяна. Музыка вызывала безотчетное чувство страха. Финал пьесы в этой трактовке вообще превратился в разгул нечисти — вспоминался «Сон в ночь шабаша» из «Фантастической» Берлиоза, хотя это, конечно, сочинение совсем иной эпохи.

«Скарбо» же в этом прочтении уводил все дальше в двадцатый век и приближал нас к эстетике экспрессионизма.

Этот страх и морок ужаса от равелевской пьесы даже не смогла развеять тихая, чистая прелесть шумановской арабески op.18, исполненной на бис.

 

Автор фото — Ирина Рогачева