Пение – большой труд, который обязательно должен приносить радость

 

Нажмиддин Мавлянов

Именно так считает солист Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко Нажмиддин Мавлянов. Мы разговариваем с ним накануне первого в юбилейном сезоне театра спектакля «Пиковая дама», где Нажмиддин исполняет партию Германа.

 

И.Г. Нажмиддин, я не раз слышала, как перед спектаклем вы распеваетесь совсем не фрагментами из опер или вокализами, а песнями, аккомпанируя себе на фортепиано. «Дым» Керна, к примеру. Почему?

Н.М. Не только песнями. Например, раньше я любил играть знаменитый Седьмой вальс Шопена. Я так разогреваюсь, причем не только вокально, но и эмоционально. Так я настраиваю мозг на быстрые воспоминания, такой эмоциональный «энергетик» получается. У меня после этого на сцене быстрее и активнее работают эмоции. Только песни, которые я пою, мне обязательно должны нравиться. Это – единственное условие. Никакая конкретная песня не привязана к конкретному спектаклю. Одно время моим «допингом» был Второй концерт Рахманинова, там есть у меня любимые гармонии. Я, конечно, совсем не пианист, и не смог бы сыграть этот концерт, но какие-то особенно трогающие меня И.Г. гармонии иногда играл перед выходом на сцену. А песни, о которых вы говорите, я пел еще в юности.

И.Г. О юности. Вы всегда пели? Какой была ваша дорога к опере?

Н.М. Голос у меня был всегда, и в детстве, и в юности, но я как-то не обращал на это внимания. У меня мама была очень музыкальным человеком. Она замечательно пела разные песни: русские, узбекские. Я ей подпевал. Еще быстро запоминал и пел песни, услышанные в кино. Например, в индийских фильмах, которых у нас шло великое множество. Мог петь почти басом, а мог пищать высоченные ноты. Пел, когда собирались гости. Все получилось само собой. Но теперь я понимаю, что все было не зря, все пошло в копилку будущей профессии. Играл на гитаре и пел в эстрадных группах. Так, кстати, я, во-первых, развил себе диапазон, во-вторых, стал учить иностранные языки. Песни мы, конечно, учили с пластинок, я ведь не ходил в музыкальную школу. Но мне всегда интересно было работать не механически, а осознанно. Пели мы песни на русском, узбекском, таджикском, английском, французском, итальянском, турецком, португальском… Я переписывал себе тексты в тетрадь и обязательно должен был знать перевод, старался правильно произносить эти иностранные слова. Пел я очень много. В моей тетради переписано, пожалуй, больше тысячи песен. И почти все они исполнены.

И.Г, Вы ведь пришли в музыкальное училище уже взрослым человеком, получив другое образование?

Н.М. Когда умер мой отец, мне было шесть лет. Мама поднимала нашу семью, сестер, братьев одна. Я был младшим. Мы жили непросто и, конечно, нам нужна была профессия надежная, как считала мама. Так я попал в строительный колледж. И мне там нравилось. Это была творческая и очень интересная профессия.

(Нажмиддин посмотрел на лепнину потолка театрального фойе: «Я ведь все это могу делать. Все эти украшения… Я и сейчас бы смог это сделать»).

Учился я быстро, и скоро уже многое умел. Я же мужчина, должен был помогать семье, поэтому и строительными работами зарабатывал, и дынями на рынке мы с братом и сестрой торговали, и пением тоже зарабатывал, когда меня пригласили в ресторане петь, и на свадьбах пел. Сначала научился играть на гитаре, но мечтал о пианино. На пианино я скопил денег, откладывая со своих заработков, когда уже учился в училище. С друзьями по училищу мы привезли его домой. Это был мой себе подарок на день рождения. Я жадно и бесконечно мог заниматься. Конечно, настоящие занятия начались именно тогда, когда я поступил в музыкальное училище в Самарканде.

Хосе. Кармен. Фото — Олег Черноус

И.Г. Но это еще не предвещало ваше оперное будущее?

Н.М. Нет! Я поступал в училище с намерением стать эстрадным певцом. Определили меня сначала, как баса, я даже спел басовую арию. Но единственный в училище тенор заканчивал уже 4-й курс, больше тенором петь было некому. Вот так я стал тенором. Потом уже я показывался, наверное, пяти фониатрам, все сказали, что у меня толстые басовые связки. А вот пою тенором. В училище я стал заниматься просто как одержимый. Иногда спал только по 2-3 часа. День был расписан по часам. Я хотел все-все успевать.

У меня был друг – талантливый лингвист. Он и сейчас мой друг. Я с ним занимался английским. Он же просил меня научить его основам тайбоксинга. Я ведь довольно серьезно занимался спортом, показывал хорошие результаты. Сейчас я думаю, что спорт тоже пополнил мою вокальную «копилку»: без правильного дыхания и выносливости в тайбоксинге невозможно, да и в любом виде спорта.

Я в детстве любил восточные сказки: там герои не боятся никакой работы – «и сорок профессий мало» – и всегда побеждают.

Я приходил в училище в пять утра, чтобы занять класс и заниматься фортепиано: музыкальной школы за плечами ведь не было. Как все мы – вокалисты – пел в хоре. И очень мне это нравилось. Во-первых, я узнал много музыки, во-вторых, пение в хоре способствует развитию чистого интонирования. Читал книги, что называется, «запоем». Тогда моей любимой книгой стал «Мартин Иден» Джека Лондона. Я очень понимал главного героя. Когда я говорю, что «день был расписан по часам» – это не «фигура речи». У меня на самом деле были листы, на которых я писал: что надо читать, что слушать, когда я занимаюсь языком, когда спортом, плюс подготовка к училищным занятиям. Режим был очень жесткий. Спасибо моим педагогам в училище, а потом и в Ташкентской консерватории. Они не просто занимались со мной, они меня учили и развивали.

Первые записи оперных теноров принесла мне Алла Васильевна Щетинина. Я услышал Джильи, Собинова, Лемешева, Козловского… Потом уже современных тогда теноров – Атлантова, Доминго. Мы с педагогами обсуждали их пение: я начал анализировать особенности тембра, манеру, интерпретацию. Мощнейшее впечатление на меня произвел Марио дель Монако. И вот так опера окончательно и бесповоротно вытеснила из моей жизни все другие увлечения. Нет, я не бросил ни занятия языками, ни спорт, но все это теперь было подчинено новой профессии. Не карьере – об этом я тогда не думал, а именно постоянному росту в профессии. Я как-то внутренне понимал, что стал заниматься свои делом, и я обязательно должен был делать его как можно лучше!

На третьем курсе училища, я сказал себе: если выиграю грант на бесплатное обучение в консерватории – буду учиться, если не выиграю, – уйду. И я выиграл!

Уже студентом Ташкентской консерватории я был принят в оперный театр имени Навои. Но это совсем не означало, что я перестал учиться. Режим мой оставался все таким же жестким, я продолжал много читать – не только художественную литературу, но книги об опере, композиторах, о театре. Я уже знал, кто такой Станиславский, что есть театр Станиславского и Немировича-Данченко в Москве, знал, в чем суть системы Станиславского, и очень это понимал. Я продолжал неуемно впитывать в себя знания. Я ведь пришел в музыку совсем из другого мира, но твердо понимал, что, если я этим занимаюсь, должен делать все на 100 процентов.

Гофман. Фото — Елена Семенова

И.Г. А с какой партии в театре вы начали?

Н.М. Сейчас это может показаться странным, но еще в оперном классе в консерватории я спел Альмавиву в «Севильском цирюльнике», а в театре дебютировал в «Паяцах» в партии Арлекина. Я пел все, что давали, естественно, если понимал, что могу это спеть. Я очень благодарен моему педагогу Ольге Алексеевне Александровой за помощь и поддержку. Я и сейчас с ней советуюсь. Маленькие партии, большие. Здесь спел Хосе, Ленского, Неморино… Однажды к нам в театр приехал Вячеслав Николаевич Осипов, и хотя тогда ему было 69 лет, он пел Германа в «Пиковой даме». И как пел! Я был просто потрясен: такой голос! Пел он свободно, покрывал оркестр и, конечно, его невероятный темперамент просто сводил с ума и зал, и партнеров. Я пел с ним в спектакле маленькую роль Распорядителя. Но Вячеслав Николаевич обратил на меня внимание, сказал, что у меня красивый голос, и что я обязательно должен расти, петь, что у меня должно быть отличное будущее. Я жадно его расспрашивал: как поет, что поет… Он дал мне много дельных советов, которые я помню и по сей день. Объяснял, что можно петь сейчас, а что только после тридцати, от какой партии каких «подводных камней» ждать… Разве мог я тогда предположить, что всего через год с небольшим окажусь солистом театра Станиславского и Немировича-Данченко, где блистал Осипов! Увы, когда я пришел в труппу, Вячеслава Николаевича уже не было в живых…

И.Г. То есть, встреча с Вячеславом Осиповым – это был знак судьбы?..

Н.М. А я верю «знакам судьбы», иногда понимаю, что меня сопровождают не случайные совпадения.

Ни в Самарканде, ни в Ташкенте я не думал о каком-то конкретном театре, я просто много занимался и много пел. Мама всегда говорила: пой везде, куда тебя приглашают. Я очень долго мог работать, как «вечный двигатель».

И.Г. И как же вас судьба привела в театр Станиславского и Немировича-Данченко?

Н.М. У нас в Ташкенте была афиша конкурса вокалистов имени Глинки. Подготовил программу и, не думая ни о чем, кроме того, чтоб спеть, как можно лучше, отправился в Москву. И конкурс Глинки остался бы для меня просто попыткой показаться в Москве, если бы снова не случай: на меня обратили внимание члены жюри Джузеппе Пасторелло, который стал звать меня в Италию, и главный дирижер театра Станиславского и Немировича-Данченко Феликс Павлович Коробов. Он почувствовал во мне возможную перспективу и пригласил в театр на прослушивание. Думал я вот как: ну, прослушаюсь, потом мне скажут: «Спасибо, мы вам позвоним», и… не позвонят… Но все оказалось по-другому: я прослушался, и меня пригласили в этот театр! Готовилась постановка «Силы судьбы» Верди, я должен был петь Альваро!

Альваро. Сила судьбы. Фото) — Олег Черноус

И.Г. И это был блестящий дебют!

Н.М. Шел я к нему очень сложно. Я осторожно впевал партию, пока не пришло ощущение, что это мое, что мне удобно. Когда поддались самые сложные места, я подумал – ура-ура, все должно получиться. Я справлюсь. Не все в меня верили, кто-то считал, что целиком спектакль я не вытяну. Но самым большим ударом для меня была смерть мамы. Это случилось как раз, когда шли постановочные репетиции. Она снилась мне ночами, на репетициях частенько глаза были «на мокром месте»… Я часто просыпался от того, что плакал во сне, а когда просыпался, осознавал, что мамы больше нет. Это очень тяжело. И я не смог ей сказать: «Мама, я спел, у меня все получилось»… И хотя меня приняли зрители, и писали о дебюте хорошо, я все равно не был уверен, что уже в труппе, в театре. А потом следующая премьера – «Сказки Гофмана». Я спел заглавную партию. Очень трудную! Мы с Александром Борисовичем Тителем очень-очень много над ней работали. Это трудная и актерски, и вокально партия. Конечно, я прочитал всего Гофмана, много прочел того, что о нем написано. Я так всегда готовлюсь к новым работам.

Приглашения в другие театры и за границу последовали очень быстро. А еще я участвовал в постановке вердиевской «Травиаты» Георгием Георгиевичем Исаакяном (с которым уже встречался до этого на «Силе судьбы»). Пел я этого Альфреда в Ирландии. И вот все вместе выступления привели, наверное, к тому, что меня заметили и стали приглашать. Но первые три сезона я сидел в театре, никуда не выезжая, кроме театральных гастролей. Я работал, работал, накапливал репертуар, учился выдерживать много работы, петь большие трудные спектакли. И сейчас считаю, что делал абсолютно правильно! Был год, когда я спел здесь 45 спектаклей!

И.Г. Что для вас выступления на других сценах: в Большом, Мариинском, в Европе и Америке?

Н.М. Мне хотелось, да и сейчас хочется, больше и больше петь. Работать с разными партнерами, дирижерами, режиссерами, узнавать новые города и страны. Мне в принципе интересно все время что-то для себя открывать, что-то узнавать, в общем – «учиться, учиться, и учиться». Даже, если я еду 10 минут в метро, я еду с книгой. Я учу партии. Постоянно. Учу те, которые мне интересны, даже если у меня нет на них приглашения. Но, если приглашение будет, я должен быть готов. В прошлом сезоне я выучил восемь новых партий сам, две из них я спел. Подготовил концертную программу из русских народных песен. Плюс к тем, на которые меня зовут постоянно: Каварадосси в «Тоске», Пинкертон в «Мадам Баттерфляй», Манрико в «Трубадуре». В этом году я спел партию, о которой очень мечтал – Андре Шенье. Спел в Новой Опере, где было концертное исполнение оперы Джордано. Мне нравится петь и в Большом, и в Мариинском, в этом году дебютировал в Метрополитен (заменял Марсело Альвареса) – незабываемые впечатления! . До Мет я спел за месяц 10 спектаклей в разных странах, у меня все было спланировано. Но мы нашли «окна», ведь Мет – это важная в жизни каждого певца сцена. Потрясающий театр, потрясающие партнеры: Нетребко, Лючич! Анна оказалась очень доброжелательной, открытой. И принимали спектакль отлично!

Я довольно быстро учу партии. На Радамеса в «Аиде», например, потребовалось десять дней спокойной подготовки.

Сейчас я могу выбирать, где петь, что, с кем и сколько. У меня есть свои установки, в чем я участвую, в чем нет. Вместе с режиссером мы строим партию, но важно, как ты сам ее чувствуешь. Ты вкладываешь свои эмоции, свой опыт, все пропускаешь через себя. Сперва все, что говорит режиссер, я стараюсь выполнить, но потом – это же взаимный процесс – я что-то могу делать по-своему. Работа с дирижерами – рост, энергетика. Я обычно хорошо понимаю дирижеров, я сам брал уроки дирижирования, и дома партии учу не только с инструментом, но и «с рукой».

Я же понимаю, перед какой партией нужно отдохнуть, какие можно петь подряд, какие нет. Многие великие певцы писали в своих мемуарах, как лучше строить работу с партиями. Здесь не надо «изобретать велосипед». Есть однотипные партии, есть те, что требуют перестройки голоса. Все это певец должен знать. И все советы пропускать через собственный опыт.

Герман, «Пиковая дама». Фото – Сергей Родионов

И.Г. А почему вы захотели спеть Пьера в «Войне и мире»? Не так часто вокалисты мечтают об этой партии, честно говоря.

Н.М. Я очень хотел спеть Пьера в «Войне и мире», когда еще опера только ставилась в нашем театре первый раз. Но тогда понимал, что не время. Приглядывался к партии Курагина, но тогда меня назначили на Барклая де Толли. А теперь решился попросить, и мне наши постановщики – Александр Борисович Титель и Феликс Павлович Коробов дали такой шанс. И хотя я мог бы вместо Пьера спеть 14 спектаклей по приглашениям, я отказался от любой другой работы. Выучил партию в Японии, где пел Радамеса, а летом продолжал впевать ее и учил мизансцены. Конечно же, перечитал «Войну и мир». Мне кажется, что, когда «Войну и мир» проходят в школе, то невозможно по-настоящему понять этот роман. Сейчас я перечитал – это совсем другое восприятие. И конечно – гениальная музыка Прокофьева! Я понимал, что внешне не похож на Пьера, но мне сделали накладной живот из поролона, я долго работал над походкой, пластикой. Я в принципе хочу петь больше русских опер, чем сейчас это получается. Есть некоторые приглашения. Хочу сделать Самозванца в «Борисе Годунове» и Андрея в «Мазепе».

И.Г. Но вы спели главную теноровую партию русского репертуара – Германа в «Пиковой даме». И 3 октября первый в этом сезоне Герман на вашей родной сцене.

Н.М. Германа я спел через десять лет после того, как впервые появилась мысль об этой партии. Сперва об этом речь шла в Ташкенте, я посоветовался с педагогом, и мы вместе решили, что рано. Потом здесь, в театре Станиславского и Немировича-Данченко, еще в постановке Михайлова, – тогда мы подумали-подумали с Александром Борисовичем, но тоже решили, что рано. В Ташкенте, когда я думал о Германе, мне было 27 лет, а спел я его в результате – в 37. Дело не в том, можешь ты спеть ту или иную партию, в смысле – спеть ноты. Спеть я могу много чего. Дело в том, чтобы донести стиль, мысль композитора. И, конечно, быть уверенным, что не будет вредно для голоса. Постараться исполнить так, как написано. Я убрал некоторые партии из своего репертуара, чтобы не совмещать то, что не совмещается. Но некоторые из отставленных партий я может быть и спою снова.

Герман для меня – больной человек, что-то не так в его голове. Больной прямо в медицинском смысле. Он любит Лизу, но он хочет войти в другое общество, то, в которое не вхож. Его собственная жизнь кажется ему мрачной, скучной, словно не имеет смысла. Не азарт для меня в Германе. Скорее болезнь. Там много всего наслоено в этой партии. После дебюта в «Пиковой» в Москве мне много раз предлагали петь Германа в других театрах, но я всегда говорил нет. Исполнил только с Валерием Абисаловичем Гергиевым в концертном варианте в Зале имени Чайковского и на Дальневосточном фестивале Мариинского театра с Павлом Смелковым. На эту партию нельзя «сесть». И не только потому, что она сложная для пения. Она во всем сложная.

Герман, «Пиковая дама». Лиза – Елена Гусева. Фото – Сергей Родионов

И.Г. Значит, если кто-то хочет услышать вашего Германа, пусть приходят или приезжают в театр Станиславского и Немировича-Данченко. Отлично! Но ведь у вас много партий, которые позволяют вам откликаться на приглашения разных театров.

Н.М. Я сейчас в таком возрасте, что хочу петь больше и больше, хотя понимаю, что надо ставить какие-то ограничения. Это уже опыт. Но я готов, как и двадцать лет назад, открывать, познавать, снова учиться. Много-много работать. И не только потому, что пение – моя профессия. Мне это нравится, приносит удовлетворение. Я люблю, когда прочитанная книга, или фильм, или спетая партия не отпускают, когда ты думаешь об этом еще долго потом. И для меня важно, что зрители получают удовольствие от моей работы, это так окрыляет. Очень кропотливая, большая работа, но обязательно приносящая радость, удовлетворение. Это и есть основа моей формулы пути к вершинам профессии.

 

Все права защищены. Копирование запрещено. 

 

Просмотров: 493