Многоликий Якобсон

Елена Блох

Объяснение в любви гениальному хореографу

фото с сайта fontanka.ru

 Несколько раз в году во мне просыпается неукротимая и неодолимая, почти фанатская любовь к балетному гению XX века Леониду Вениаминовичу Якобсону. Нет, я не хочу сказать, что в другое время этой любви нет: просто я ее контролирую, а тут все мои усилия рассыпается в пух и прах, и я просто рвусь каждому встречному и поперечному рассказывать и доказывать, что в XX веке не было сопоставимого с Якобсоном по гениальности балетмейстера. А происходит это или после очередного просмотра в Мариинском театре его нечасто идущего балета «Спартак» или еще реже идущего «Шурале», или после удачи попасть на менее редкую концертную программу его миниатюр в театре, хоть и носящем его имя, но почти ничем не подтверждающем это. А еще и 15 января, в день его рождения. На этот раз совпали и недавняя дата дня рождения, и просмотренный намедни балет «Шурале». И вы, дорогой читатель, станете тем встречным-поперечным, которому я на этот раз изолью свою любовь к удивительному балетному кудеснику.

На самом деле, чтобы хоть как-то членораздельно рассказать о том, почему Якобсон – гений, нужно написать не одну статью, а целый цикл под названием «Многоликий Якобсон». Ведь если даже просто просмотреть некоторое количество его работ, то неминуемо придешь к выводу, что под брендовым названием «Якобсон» орудовала целая компания высокоталантливых хореографов, совершенно разных по художественным взглядам и языку, не похожих по стилистике, и имеющих абсолютно несхожие интересы и методы их воплощения. И только, рассказав о каждом из этих хореографов по отдельности, можно хоть как-то приблизиться к пониманию феномена Якобсона.

Но я в своем любовном монологе и не претендую на членораздельность. Любовный монолог – это всегда много междометий и много счастливых воспоминаний, связанных с предметом страсти. И вот мое первое счастливое воспоминание. Я была подростком, когда попала на спектакль театра «Хореографические миниатюры». Незадолго до этого я обнаружила на третьем этаже Эрмитажа зал Родена и испытала настоящее художественное потрясение от того, что мраморная скульптура может не только завораживать красотой человеческого тела, но и заражать какими-то настроениями и эмоциональными состояниями. И когда увидела афишу балетного спектакля, где значилось имя Родена, упросила родителей сделать мне новогодний подарок в виде похода в этот театр. И опять было потрясение: скульптуры оживали у меня на глазах и двигались так, что замри они внезапно – возникнет новая неизвестная работа Родена. Но при этом они жили своей, неожиданной для меня жизнью, хоть и точно вписывающейся в те ощущения и настроения, что возникали при виде роденовских скульптур. А, главное, это был балет, в котором царили красота и выразительность только человеческого тела, от которых не отвлекали ни пышные декорации, ни привлекательные костюмы. Мне просто повезло, что я очень вовремя получила две важные прививки, одну – против привычки к академически прекрасной, доведённой до холодного совершенства скульптуре, и другую – против такой же привычки считать балетом только классический балет с обязательными пуантами, арабесками и фуэте. Якобсон мне тогда раз и навсегда объяснил, что балет – это пластическое искусство, а пластика может быть разной, такой, какая необходима для создания нужного образа. И эту разность я обнаружила тем же вечером, когда вместе с миниатюрами роденовского цикла увидела жанровые миниатюры, из которых две навсегда запечатлелись в памяти. В одной из них озорная девочка-снегурочка таяла прямо на глазах. Я видела капель с кистей ее рук, а сама она таяла, опадая мягким сугробиком, растекающимся по сцене. И помню миг удивления, когда на аплодисменты на осветившуюся сцену вышла на поклоны танцовщица: как же так, ведь она только что растаяла…

Леонид Якобсон Horeograficheskie miniatyury 1960

А еще помню холодок между лопаток, когда сказочно-буффонная Баба-яга, только что сладко похрапывавшая, опершись на присмиревшую на миг метлу, вдруг совершала свой бреющий полет нечистой силы. Это был настоящий полет в абсолютном соответствии с музыкой Мусоргского, то, что больше никогда, сколько я ни смотрела эту миниатюру впоследствии, нигде не повторилось, и я уже была готова списать это на особенности собственного восприятия, но…

фото с сайта ptj.spb.ru

Не так давно я увидела фотографию из архива театра и поняла, что просто никто даже отдаленно не приближается к подобному движению, поэтому и нет того ощущения полета. И здесь, к сожалению, понимаешь, что, как всякий большой театральный мастер, Якобсон делал свои работы, исходя из индивидуальности исполнителя, и, к сожалению, не всегда возможно повторить то, что было изначально. Да и вообще при любом восстановлении неминуемо теряются или изменяются нюансы, и в этом, конечно, есть некая трудность восприятия его хореографии сейчас. Поэтому очень люблю смотреть старые, по большей части черно-белые, пусть иногда и некачественные записи с его работами: там, несмотря ни на что, чувствуется дыхание его гения. Не могу наглядеться на трюковой «Полет Тальони» с А.Осипенко, где я не вижу трюка, а вижу душу романтического балета, которая парит и манит не только поэта, но и зрителя; или на роденовских «Минотавра и нимфу» с той же А.Осипенко и Д.Марковским, где противостояние хрупкой беззащитности и грубой брутальности доведено до предела; или на дуэт из «Шурале», где Плисецкая девушка-птица, не отдельно птица или девушка, а одновременно: когда в трепетном птичьем движении кистей читается девичья кокетливость, а в девичьем стыдливом повороте головы птичья настороженность.

ALLA OSIPENKO Jacobsons Ballet

Но все же наиболее яркие воспоминания – из зрительного зала. Помню, когда я, наконец, увидела на сцене «Свадебный кортеж», при всем том, что я знала об этом балете, и том, что уже видела, на что способен Якобсон, я все равно была потрясена. Как можно в десятиминутном балете представить такое разнообразие остро очерченных характеров, и при этом гротеск соединить с истинной трагедией? Но, главное, это был настоящий Шагал. Как можно воплотить в балете Родена вполне понятно, но как смог Якобсон создать балет, построенный не на скульптурной пластике прекрасных тел, а на условной живописной пластике непропорционно-угловатых условных шагаловских персонажей, – это казалось каким-то чудом. Все десять минут не покидало ощущение, что перед тобой анимационная лента, созданная великим уроженцем Витебска, и создать это мог только сопоставимый с ним по величию балетмейстер, каковым и был Якобсон. Недаром сам балетмейстер так любил этот балет, что в течение четырех лет непрестанно бился о частоколы советской цензуры, чтобы увидеть его на сцене. Эта борьба, стоившая ему немало сил и здоровья, все же увенчалась успехом за четыре месяца до его смерти. Вот такие они, временные соотношения якобсоновской жизни: четыре года борьбы и ожидания и четыре месяца возможности видеть сценическое бытие своего творения.

Свадебный Кортеж театр балета им Л. Якобсона

Следующее воспоминание, о котором я хочу рассказать, сложное: в нем есть и радость, и удивление, и сожаление, и, одновременно, потрясение. Это воспоминание, связанное с премьерой восстановления балета «Спартак» на сцене Мариинского театра. Оговорюсь, что для меня, как и для большинства соотечественников, балет «Спартак» изначально ассоциировался только с Большим театром, Ю.Григоровичем, В.Васильевым и М.Лиепой. Но позже, когда я узнала о том, что до балета Григоровича был балет Якобсона (1956 год), я постаралась узнать побольше об этой постановке. Узнала, что спектакль имел подзаголовок «Сцены из римской жизни», и он очень важен для понимания того, что создал балетмейстер, а, именно, огромное эпическое полотно, если хотите, хореографический роман о Великой Римской империи. Узнала, что при создании этого балета Якобсон, стремясь воссоздать дух античности, руководствовался пластикой фигур античных барельефов и вазописи, но, сколько я ни смотрела на фотографии сцен этого балета с танцовщиками, действительно, напоминавшими римские статуи, я не могла представить, как это могло быть в движении, пока не увидела запись прощального дуэта Фригии и Спартака в исполнении М.Плисецкой и Д.Бегака, То, как танцевала Плисецкая, было, действительно, ожившей пластикой античных барельефов.

Leonid Yacobson Spartacus

Среди того, что я узнала, была и одна странная байка… Но тут мы вступаем в область тех самых междометий, о которых я упоминала в начале. С именем Леонида Якобсона у меня связаны несколько моментов, когда я доискивалась до чего-то, на что могла реагировать только междометиями: «Ба! Ну и ну! Ха-ха! Не может быть!» Но по прошествии времени вдруг оказывалось, что очень даже может…Так как-то я прочла, что Якобсон в детстве совершил кругосветное путешествие и побывал в Америке. Моя реакция: «Ну и ну. Не может быть», а спустя некоторое время я узнала, что в 1917 году тринадцатилетний мальчик Леня Якобсон из очень бедной семьи попал в программу Красного Креста, вывозившего голодающих детей из Петрограда в Сибирь, а потом, когда туда пришла гражданская война, за океан в Америку, а оттуда в Финляндию, откуда тех, кто имел родных в Петрограде, возвращали в семьи. Вот так…

Еще я как-то прочитала, что Якобсон был одним из создателей туркменского балета. Опять – «Ба! Ну и ну» !.. И опять потом выкапываю, что в конце 30-х годов Якобсон оказывается в Ашхабаде и работает с детьми, собранными со всего Туркестана, где не было никаких танцевальных традиций, так как танец считался у туркмен абсолютно греховным занятием. Но, тем не менее, балетмейстер придумывает для этой студии два детских национальных танца «Ак-эшели» и «Танец джигитов».

Но вернусь к «Спартаку». Когда-то давно я где-то прочитала, что балет Якобсона заразил голливудскую звезду Керка Дугласа желанием сыграть Спартака в кино, что он и осуществил в 1960 году в знаменитом фильме Стенли Кубрика. Поразилась буйной фантазии автора: где Кировский театр с его «Спартаком», и где Голливуд с его Керком Дугласом, если между ними еще и железный занавес. Сказав свое: «Ну и ну», я благополучно это забыла. Но на премьере возобновления «Спартака» мне напомнил об этой, когда-то прочитанной байке не кто иной, как сын Керка Дугласа – Майкл Дуглас, появившийся неожиданно для всех (даже, как оказалось, и для работников Мариинского театра) в ложе бенуара вместе с Кетрин Зетой-Джонс. Нет, я так и не нашла никаких документальных подтверждений того, что Керк Дуглас мог видеть балет Якобсона. Но после того, что увидела в зале Мариинского театра сына легендарного кино-Спартака, специально инкогнито прилетевшего посмотреть балет Якобсона, я почему-то перестала сомневаться в каких-либо с первого взгляда невероятных историях, связанных с именем Якобсона.

фото с сайта fotonews.join.ua

И все же о балете. То, что я уже многое знала о «Спартаке» Якобсона, и помогало, и мешало просмотру. Помогало, поскольку полностью освобождало от памяти о балете Григоровича ясным пониманием того, что у них нет никаких точек соприкосновения кроме музыки Хачатуряна, да и она сильно порезана в московском балете. А мешало, поскольку, кроме явных технических недоработок, вроде упавшего во время танца египтянки занавеса или убегающих рабочих сцены, когда занавес, наоборот, рано раскрылся, меня раздражали легионеры, которые вместо того, чтобы чеканить шаг, вполне по-балетному шли с носка, и плохо отрепетированные гладиаторские бои, а, главное – явное нарушение якобсоновского замысла обращения к античным барельефам. Причем главным источником этого раздражения было даже не столько недостаточное внимание танцовщиков к точной акцентировке – античность заложена Якобсоном так глубоко в хореографию, что все равно неминуемо проступает, – но значительно сильнее раздражала чья-то «светлая мысль» дополнить замысел авторов постановки постоянными заставками в виде компьютерно обработанных под скульптуру фотокадров последней мизансцены каждой картины, проецируемых на занавес. Эта фотовампука, к сожалению, размыла впечатление от живых барельефов, которые Якобсон выстроил в ключевых моментах балета, а отсутствие хоть какого-то художественно-стилевого подхода к этим картинкам создало эффект пародии на основной стилеобразующий прием хореографии балета.

Но как бы то ни было, в какой-то момент мое раздражение стало исчезать, хореография Якобсона победила, и моим вниманием полностью завладел основной герой спектакля. И это был отнюдь не Спартак, а императорский Рим, мощный, пышный и пестрый, в котором исконно римские традиции прекрасно уживались с традициями множества восточных народов, входивших в эту империю, где изысканная и пресыщенная роскошь была замешана на крови и политическом интриганстве. У Якобсона это и многое другое на протяжении всего балета сливается, переплетается или просто соседствует. Вот на пиру Красса источающий пряную чувственность танец загадочных этрусков сменяется не менее эротическим почти священнодействием не менее загадочных гадитанских дев, начинающимся как медитация и доходящем до почти вакхического экстаза к концу, когда оно внезапно обрывается сценой смерти Гармодия, захваченного благодаря коварству гетеры Эгины. Пир, эротика, вакханалия, предательство, кровь, смерть…

А. И. Хачатурян Спартак Хореография Леонида Якобсона на либретто Николая Волкова

Этот балет к тому же, как и положено эпическому произведению, густонаселен: патриции и плебеи, легионеры и гладиаторы, шуты и торговцы, гетеры и танцовщицы, рабы и надсмотрщики. Из пестрого многолюдья высвечиваются и выходят на первый план те, кто так или иначе оказался причастен к героической дерзости: попытке бросить вызов этому исполину. Поэтому и бросающий вызов Спартак у Якобсона – эпическая фигура, этакий герой саг и легенд, могучий воин, личная жизнь которого приносится в жертву долгу. Все остальные находятся между этими полюсами и чем дальше от Спартака и ближе к Риму, тем явственнее выступает эгоистичный личный интерес. Финал своего хореоромана Якобсон выстраивает как финал древнего героического мифа, где могучий воин гибнет в неравном бою, один против тьмы врагов, и над мертвым героем звучит погребальный женский плач. Хочу представить, каково было воздействие этого плача Фригии на публику того премьерного 1956 года, привыкшую к классическим балетным движениям, ведь плачь Фригии в этом смысле абсолютно антибалетен: раскрытый в безмолвном крике рот с попыткой заткнуть его кулаком, изломанные в конвульсиях руки, скрюченные судорогой пальцы, и вся эта экспрессия сплавлена с горестной нежностью и скорбным отчаянием, выраженными с нарастающим пластическим минимализмом и завершаемыми окаменевшей фигурой Фригии над телом мужа. Хочу понять, как это могло действовать тогда, потому что в XXI веке я, человек совсем не склонный пускать слезу в театре, единственный раз в жизни на балетном спектакле почувствовала влагу на глазах, и это было именно во время плача якобсоновской Фригии…

А. И.Хачатурян Спартак Хореография Леонида Якобсона на либретто Николая Волко

Возможно, было бы значительно убедительнее для кого-то, если бы я стала перечислять тех великих и знаменитых, имеющих или не имеющих отношение к балету, кто считал этого балетмейстера гением и привела бы их слова в поддержку, но объяснение в любви все же не предполагает цитирования чужих слов, обращенных к объекту признания. Здесь только мои мысли, мои впечатления, мои ощущения и мои чувства по отношению к великому балетмейстеру Леониду Якобсону, которые почему-то у меня на протяжении жизни совсем не тускнеют, а, наоборот, становятся все ярче и сильнее. Как же вы точно когда-то написали, Анна Андреевна:

«Я на это наткнулась случайно
И с тех пор все как будто больна».

Все права защищены. Копирование запрещено.

 

Просмотров: 666