В год 120-летия со дня рождения Дмитрия Шостаковича фестиваль «Чайковский. Перезагрузка» предложил слушателям необычную встречу с одним из самых неоднозначных сочинений композитора. В Георгиевском (Большом тронном) зале Государственного Эрмитажа Губернаторский симфонический оркестр Санкт-Петербурга под управлением Антона Лубченко исполнил Двенадцатую симфонию «1917 год».

 

Губернаторский симфонический оркестр Санкт-Петербурга и его главный дирижер Антон Лубченко

Само пространство концерта оказалось не просто эффектной исторической декорацией, но и важнейшей составляющей художественного замысла. Монументальные коринфские колонны, торжественная архитектура зала, облик атмосферы места, где разворачивались события, определившие судьбу Российской империи, придавали звучанию партитуры особую историческую объемность. Слушать симфонию о революционном Петрограде в самом сердце Зимнего дворца — опыт, в котором историческая память вступает в непосредственный диалог с музыкой.

Двенадцатая симфония — сочинение с непростой судьбой и двойственным художественным содержанием. Замысел произведения о Ленине сопровождал Шостаковича на протяжении почти двух десятилетий. Воплощённый в 1961 году, он получил вполне определённую программную структуру. Первая часть — «Революционный Петроград» — обращается к событиям апреля 1917 года, прибытию Ленина в город и его встречам с рабочими. Вторая, «Разлив», связана с местом пребывания Ленина в период подполья. Третья часть, «Аврора», отсылает к знаменитому крейсеру, выстрел которого стал одним из символов Октябрьского переворота. Финал — «Заря человечества» — формально венчает повествование торжеством революции.

Однако за внешней программностью симфонии проступает гораздо более сложный смысловой пласт. Вопрос о том, насколько однозначно следует воспринимать её идеологическую риторику, по-прежнему остаётся предметом дискуссий. Именно эту внутреннюю противоречивость сочинения положил в основу своей интерпретации Антон Лубченко. Дирижёр предложил прочтение, в котором привычная героико-революционная образность оборачивается тревожным размышлением о природе власти, насилия и исторической памяти.

Одним из центральных элементов его концепции стала трактовка трёхзвучного мотива Es–B–C (ми-бемоль — си-бемоль — до), который, по мнению Лубченко, приобретает в партитуре значение навязчивой idée fixe. В комментарии к исполнению дирижёр связывает его с инициалами Иосифа Сталина — И. В. С., усматривая в постепенном проникновении мотива в музыкальную ткань образ всепроникающей репрессивной системы. Особенно выразительно эта идея проявляется в финале, название которого — «Заря человечества» — Антон Лубченко прочитывает как трагическую иронию. В его трактовке многочисленные ложные завершения становятся не торжественным утверждением победы, а зловещим разрушением самой возможности катарсиса.

«Так, не скрывая злой издёвки, не побоялся назвать финал своей “симфонии кошмара” Шостакович»,

— отмечает дирижёр, предлагая увидеть за внешним революционным пафосом произведения скрытую трагедию XX столетия. В этом контексте он обращается и к судьбам современников композитора, в частности Всеволода Мейерхольда и Михаила Тухачевского, а также к известному высказыванию Евгения Евтушенко о способности музыки говорить о том, о чём человеку запрещено говорить открыто.

Губернаторский симфонический оркестр Санкт-Петербурга и его главный дирижер Антон Лубченко

Подобная трактовка, безусловно, предполагает определённую степень субъективности, однако именно она позволяет вывести Двенадцатую симфонию за пределы привычного программного прочтения. Маэстро Лубченко не стремится ограничиться реконструкцией событий 1917 года: его интересует прежде всего историческая и нравственная подоплёка сочинения, та напряжённая интонационная реальность, которая скрывается за декларативной оболочкой.

Исполнение отличалось продуманностью драматургического рисунка, безупречным чувством пропорций и высокой степенью оркестровой концентрации. Дирижер тонко выстраивал развитие каждой части, добиваясь необходимого соотношения масштабных динамических волн и более камерных, психологически насыщенных эпизодов. В его трактовке симфония предстала не столько последовательностью музыкальных иллюстраций к историческим событиям, сколько единым драматическим полотном, в котором отдельные образы постепенно складываются в картину нарастающего трагического напряжения. Оркестр отвечал маэстро мощным звучанием, точностью ансамблевого взаимодействия и выразительной артикуляцией. При всей монументальности партитуры исполнителям удалось сохранить необходимую рельефность фактуры и внутреннюю подвижность музыкального повествования.

Существенным дополнением к программе стала симфоническая поэма Дмитрия Шостаковича «Октябрь», написанная в 1967 году и сравнительно редко появляющаяся в концертных афишах. Её соседство с Двенадцатой симфонией оказалось не случайным: оба сочинения объединяет обращение к революционной тематике, использование интонаций исторических песен и их органичное преобразование в индивидуальном музыкальном языке композитора. При этом поэма далека от парадной иллюстративности. Её драматизм, жёсткая экспрессия и напряжённая оркестровая фактура обнаруживают ту же способность Шостаковича превращать исторический материал в сложное художественное высказывание.

В «Октябре» композитор обращается и к собственному творческому прошлому, включая в партитуру музыкальные отсылки к Десятой симфонии и музыке к фильму Сергея и Георгия Васильевых «Волочаевские дни». Эти переклички создают дополнительный смысловой горизонт, позволяя услышать произведение не изолированно, а в контексте многолетнего размышления Шостаковича о революции, власти и судьбе человека в истории.

Антон Лубченко

«Эта музыка, равно как и Двенадцатая симфония, далека от праздничного официоза. Это настоящее, драматическое, сильнейшее сочинение с очень серьёзной, я бы сказал, глубинной проработкой материала и очень большими философскими смысловыми пластами»,

— подчёркивает Антон Лубченко.

В исполнении Губернаторского симфонического оркестра Санкт-Петербурга под его управлением оба сочинения образовали выразительное смысловое единство. Масштабность звучания сочеталась с напряжённостью музыкальной мысли, а эмоциональный накал не заслонял архитектурной выстроенности партитур. Концерт в Георгиевском зале Эрмитажа стал не только обращением к одной из важнейших страниц отечественной музыкальной истории, но и попыткой услышать за привычными историческими символами голос самого Шостаковича — сложный, противоречивый, полный скрытых смыслов и предчувствия трагедии.

 

Фото предоставлены пресс-службой Губернаторского симфонического оркестра Санкт-Петербурга