В Малом зале Московской консерватории состоялся сольный концерт Арсения Тарасевича-Николаева.

 

Фото с сайта zaryadyehall.ru

На суд слушателей он представил программу из сочинений Фредерика Шопена и Клода Дебюсси. Показалось, что пианисту пока близка музыка, лишенная драматизма и внутренней конфликтности: Дебюсси у него оказался очень интересным, а вот Шопен звучал, с одной стороны, довольно стандартно, с другой — с явными признаками излишней ажитации.

Первое отделение заняли четыре баллады польского гения. Их исполнение выглядело довольно неоднозначно. Вроде бы все на месте: хорошее, разнообразное туше, яркая демонстрация контрастов, вполне внятное интонирование мелодий. Вместе с тем этой интерпретации не хватало сугубо личного, индивидуального отношения. Зато назойливо была явлена внешняя романтичность, добавляющая эффекта, но отвлекающая от самой сути произведений: энергичные взмахи головой, левая рука, в паузах рисовавшая над клавишами невидимые линии.

Трактовка баллад также запомнилась определенными деталями: всяческие «бури» и «страсти» Тарасевич-Николаев изображал излишне пафосно, с весьма сильными rubato, при этом делая акцент именно на демонстрации своей прекрасной техники, но не на содержании. Лирические же эпизоды игрались блекловатым звуком, без эмоциональной теплоты и внутренней погруженности в музыку.

Автор фото — Ирина Рогачева

Тем интереснее воспринимался второй блок концерта — из сочинений французского автора. Перед нами будто предстал другой пианист: не неистовый романтик, а задумчиво созерцающий образы полотен Дебюсси художник. Произведения композитора идеально легли на индивидуальность Арсения Тарасевича-Николаева.

В знаменитой «Бергамасской сюите» он нашел собственные, индивидуальные краски. В Прелюдии царила импровизационность и свобода: легко, непринужденно перетекали друг в друга шестнадцатые, рисовавшие импрессионистские блики. С островатой иронией был исполнен Менуэт: Тарасевич-Николаев подчеркнул в нем моторность движения, колкость интонаций, неожиданно в этом прочтении отсылающих к неоклассическим сочинениям Сергея Прокофьева. Логической кульминацией цикла — как и полагается — стал «Лунный свет». Его пианист сыграл очень тонко: на еле слышном pianissimo, с феноменальной ясностью излагая каждую ноту и создавая изысканную картину вечернего свидания. Стильно прозвучал и Паспье — с необходимой грубоватостью, едкими акцентами и французской непринужденностью.

Иной, утонченно-мистический мир открылся в пьесах из II тетради «Образов». В «Колокольном звоне сквозь листву» Тарасевич-Николаев создал магический поток, который, словно дурман, окутывал слушателей. Перед ними возник фантастический китайский пейзаж с далекими, будто проступающими сквозь дымку тумана, отзвуками колоколов.

Отрешенность царила в «Развалинах храма при свете луны»: последовательность кварто-квинтовых созвучий в первой теме и параллельных квартсекстаккордов во второй в исполнении пианиста гипнотизировала и вводила в транс. А в «Золотых рыбках» Арсений Тарасевич-Николаев виртуозно подчеркнул капризность, изменчивость как характера сочинения, так и тонкой, очень изящной фактуры.

Великолепным финалом программы стала одна из самых сложных пьес в фортепианном репертуаре, французский аналог веберовского «Вечного движения» — «Остров радости» Клода Дебюсси. Как писал о ней автор,  «моя пьеса соединила все способы игры на фортепиано, так как она воплощение и силы, и грации». И грация, и сила присутствовали в интерпретации Арсения Тарасевича-Николаева: мелкая вязь фигураций и хроматических трелей чередовалась с мощными, фанфарными аккордами. Их экстатическое торжество в финале произведения достигло своего апогея. В заключении пианист элегантно уронил музыкальное движение с самых высот четвертой октавы к басам контроктавы.

В «Острове радости» Тарасевич-Николаев снова включил некую внешнюю эффектность: тряс головой и даже привставал. Но в этой, очень виртуозной вещи, требующей огромной технической выносливости от исполнителей, такая визуальная бравурность была вполне к месту.