Слушая концерт №2 ля мажор Ференца Листа в Капелле Санкт-Петербурга, хотелось в утвердительной форме, а не в форме мечты-запроса повторить слова великого немецкого романтика Роберта Шумана. Он дожидался, а мы дождались музыкантов,

«которые в новой блестящей манере укажут, каким образом должно связывать партии фортепьяно и оркестра, дабы пианист мог полностью раскрыть богатство инструмента и своего мастерства, в то время как оркестр не оставался бы только зрителем, но наоборот, разнообразием своего колорита способствовал ещё большему обогащению их совместной игры».

Пианист Илья Папоян и Симфонический оркестр Ленинградской Государственной Областной Филармонии под управлением Михаила Голикова составили именно такой гармоничный союз. Второй концерт Листа — произведение особое (здесь нет традиционного деления на части, как в концертах венских классиков), он состоит из одной части, поделённой на шесть разделов. Произведение это развивалось вместе с композитором, проходило стадии совершенствования, впервые став воплощённой идеей в 1840-ом году и неоднократно редактировавшееся вплоть до 1861го года. Обилие и свежесть чувств, когда-то переданных в музыке композитором, преодолев расстояния веков, доносит до нас талантливый молодой музыкант Илья Папоян, делая далёкое интимно близким и понятным.

Плавное, устремленное вверх арпеджио со звеняще-тающим звуком, завершающим мечтательное восклицание-вопрос, вводит нас в мир мечты. Каждое вопрошение солиста заканчивается светло-протяжным, туманно раздумчивым аккордом в оркестре, не дающим ни одой фразе замкнуться на себе, создавая воздух для бесконечного диалога. Затем солист задаёт новый темпоритм и настроение высказыванию, переходя от грёзы к действию — решительно свободному, мужественному. Арпеджио звучат снова, но после наступательных аккордов уже с другой внутренней наполненностью. Главную лирически-томительную мелодию теперь ведёт оркестр, а пианист лишь придаёт ей дополнительное романтическое мерцание. Однако когда мелодия достигает наивысшего предела в своей жаждущей выхода патетической меланхолии, именно пианист говорит решающее слово — и это не эпатажный всплеск пассажей, а один лишь звук, который повторяется неоднократно, будто лирический герой с романтически убедительным отчаянием пытается достучаться до чьего-то сердца. И… о, счастье! — не тишина ему в ответ, а беззаботно наивная, прелестная в своей непосредственности речь, в которой выражена безыскусная простота юной любви. Самый красивый, легчайше-акварельный пейзаж рисуется перед нами, где и щебетание птиц, и ручьи, и впервые взглянувшие на мир молодые любознательные травинки — весь мир поёт в унисон с новорожденными чувствами героев.

 

Без единой паузы льётся мелодия, непредсказуемо мощно завершаясь аккордами, которые приводят к иным умонастроениям. В чеканном завершении фразы чувствуется драматизм, который усугубляется уходом в низкие регистры. Это мотив погружения в одиночество лирического героя, его речь далее уже посвящается не публике и не предмету симпатии, он говорит сам с собой, внутри себя находя бурю и смятение. Музыка рисует образы ироничной дьявольской пляски: стаккато — как гримасы, ужимки, прыжки-издёвки. Бес сомнения раздирает душу юного романтика, связь с ангельским верхним регистром временно порвана, оркестр, умолкнув, не мешает исповедальному высказыванию. Мы готовы к краху надежд, полны сомнений и переживаний за гибнущую душу лирического героя, но… (Лист умеет быть неожиданным!) музыке внезапно возвращается твёрдое волевое начало — ситуация стабилизируется, указывая, что в герое много нерастраченных сил для борьбы. Оркестр нагнетает атмосферу, таинственно мрачные аккорды настораживают, но ответы пианиста всё более дерзки и решительны, и из тьмы постепенно, всё шире и шире распахивается дверь к свету. Мощная цепь аккордов, охватывающая клавиатуру рояля снизу доверху, берётся пианистом с уверенной силой победителя, рычащие басы негодуют, не в силах справится с устремляющейся ввысь энергией. Следующие далее пунктирно отрывистые водопадные ниспадающие пассажи подчёркивают ещё более явно дерзновенную силу сопротивления, приводя к героизированной кульминации в оркестре, за которой следует сверхдинамичный, проводимый с негаснущим напором диалог из беспрерывных вопросов и ответов (солиста и оркестра).

И самыми выразительными на этот раз оказываются не искристые пассажи, не лавины из аккордов, а внезапно кинутая солистом резкая пауза, после которой воздух, уставший от борьбы, вновь наполняется мечтой, её волшебными призраками, зыбкой тишиной. Уже знакомые нашему уху арпеджио со звонко глянцевыми ударениями, будто рисующими волшебные круги на воде, напоминают о времени любви. Струнные начинают страстную «серенаду» — глубоко чувственный тембр виолончелей и контрабасов кажется звуком томящейся души. Но главная романтическая кульминация опять за пианистом — звук рояля меняется неузнаваемо: импрессионистически-зыбкий он ворожит над нашим сознанием, рассыпая в пространстве воображения смутные, красиво расплывчатые  притягательные своей романтической невнятностью и многозначностью краски-образы.  Кто может им ответить? Только голос виолончели — этой главной «роковой женщины» оркестра. Её голос отвечает, чтобы быть услышанным, вступив в дуэт страсти, рождённой из того первого наивного чувства, с которого начиналась музыкальная история. Лирика не умерла, но стала раздумчивее, меланхоличнее, мудрее. Легкие паутинки мечтательной печали летают над сбывшимся счастьем. Моментами рояль чем-то напоминает арфу.

Пианист демонстрирует себя мастером выстраивать музыкальные фразы, наглядно иллюстрируя одновременно порывистое и бесконечное дыхание влюблённых. Следующий пассаж, как сорвавшееся наконец с уст не сдерживающее себя признание, взволнованный “полёт — закрыв глаза”, пронзающий пространство и не думающий о последствиях собственной смелости. После этого бурного всплеска эмоций пианист погружает нас в царство кантилены. В мелодических линиях много внутреннего движения, романтической невысказанности, красоты, расширяющей душу до предела. Музыка Листа моментами кажется интонационно близкой Рахманинову и Чайковскому. Вновь возникающий простой лирический напев в оркестре напоминает о всегда радующих душу каждого влюбленного романтика убаюкивающих объятиях природы. Сердце героя звучит с нею в унисон, мы снова слышим несколько арпеджированных аккордов-подражаний арфе, которые искусно берёт рука пианиста, и вдруг…разливаются неумолимо, «захлестнув» зал, не знающие границ в своём вольном веселье мартовские ручьи. Отбросив смятение, захлебывающаяся от восторга нового рождения весна ступает в мир. Весна эта не слёзная, не девичья. Нет! Это весна-воин, весна — как сила мира, идущая от сердца не женщины, а мужчины — бескомпромиссная, смелая, захватившая с улыбкой мир, чтоб осчастливить его. Как эхо время от времени ещё проскальзывают в оркестре поэтические жалобы, но поток энергии пианиста неостановим — волнение достигает высочайшего мятежного пика. Были ли вопросы? Теперь мы слышим только решительные утверждения. Пути назад нет. Дорога прочерчена с прямолинейным упрямством.

На мгновение затаившись, пианист погружает нас в темень тайны, но это лишь затишье перед бурей, перед очередным ослепительным волнением души, созданной для светоносной борьбы, констатирующей счастье, как непререкаемую истину. Именно такую торжественную красивую точку в музыкальной поэме о жизни и любви захотел поставить венгерский романтик.

 

Фото: Вера Чистякова