Триптих «Лики современной композиции»: Михаил Гарбуз, Диана Ткач, Алексей Мороз

Концерт из цикла «Вечер премьер», который пройдет 21 октября 2026 года в Музыкальной гостиной дома Шуваловой, будет посвящен новейшей камерно-инструментальной музыке.

 

Полина Можаева поговорила с молодыми композиторами, чьи произведения можно будет услышать этим вечером.

 

Полина Можаева: Дорогие композиторы, приветствую вас! Очень надеюсь увидеться и «услышаться» с вами на концерте 21 октября в 19:00 в Музыкальной гостиной дома Шуваловой Российской академии музыки имени Гнесиных. А пока благодарю за то, что вы согласились поговорить со мной. Мне кажется очень важным, чтобы у студентов кафедры композиции звучали не только произведения, но и их голоса.

Михаил, Диана, Алексей, расскажите о себе — откуда вы, как почувствовали в себе способность сочинять музыку.

Алексей Мороз: Мой композиторский путь начался ещё в раннем детстве, когда я использовал всю мебель в доме как музыкальные инструменты, особенно кухонную утварь. Она служила сопровождением к «песенкам» из пары слов: например, «Банки-бутылки» — до сих пор наш семейный хит. Более осознанно к сочинению я вернулся в училище — тогда Татьяна Аркадьевна Неганова, мой педагог по гармонии и сольфеджио, задала написать музыку на слова С. Есенина, Ф. Гарсии Лорки и В. Хлебникова. Так меня и затянуло…

Диана Ткач: Я из города Назарово Красноярского края. Музыкой начала заниматься в три года. Обожала сольфеджио, поэтому для поступления выбрала отделение теории музыки в Красноярском колледже искусств имени П. И. Иванова-Радкевича. На вступительных я представила свой романс «Гамлет» на стихи Б. Пастернака, и моя преподавательница гармонии О. В. Сафронова стала уделять мне время для сочинения. Сейчас я занимаюсь композицией у Александра Владимировича Чайковского.

Михаил Гарбуз: Я родился в Минске. В пять лет сам затащил маму в музыкальную школу, где меня взяли на скрипку, но проучился я игре на ней всего год. Закончил музыкальную школу как кларнетист. Потом поступил в МССМШ имени Гнесиных, где и начались мои первые регулярные занятия композицией с моим педагогом по кларнету – Антоном Анатольевичем Прищепой.

П. М.: В какой момент вы поняли, что композиция — это дело вашей жизни? Что стало поворотным моментом?

Алексей: Долгое время в училище я сочинял, относясь ко всему написанному скептически. Однокурсники уговаривали меня обратиться к нашему педагогу по анализу формы, ведущей полуфакультативно композицию, Карине Григорьевне Рикман. Однажды я решился, а потом сказал, что хочу поступать в Гнесинскую академию, — думаю, тогда всё и началось.

Диана: Наверное, в колледже я это и осознала. Достаточно успешная премьера моего цикла романсов на стихи Анны Ахматовой сподвигла поступить на композицию.

Михаил: Я бы и сейчас не назвал композицию делом своей жизни: не могу целиком посвятить себя чему-то одному. А история того, как я начал сочинять, очень прозаична. В девятнадцать лет в Минске я познакомился с флейтистом, который показал мне фрагменты своих сочинений. У меня не укладывалось в голове, что передо мной живой и вполне реальный композитор. Тогда я и решил: а почему бы и мне не попробовать сочинять музыку.

 

П. М.: Случался ли у вас творческий кризис настолько глубокий, что вы сомневались в выборе профессии? И, если да, что помогло выйти из него?

Алексей: Конечно, был кризис, и было сомнение в выборе профессии. Выйти из него мне помог Андрей Иштванович Микита: с ним я заново взглянул на весь процесс сочинения и снова смог сказать себе: «Чем я буду заниматься, если не этим?»

Диана: Не думаю, что это можно назвать глубоким кризисом, но были сомнения: стоит ли связывать свою жизнь с музыкой? Очень помогли определиться родственники и друзья.

Михаил: Это происходит регулярно. Справиться с сомнениями помогает, за исключением вдохновения или успеха, хороший сон.

 

П. М.: Можете ли вы вспомнить первое «взрослое» сочинение? Что бы в нём сейчас поправили, а что оставили?

Алексей: Не уверен, что уже написал своё первое взрослое сочинение. Из написанного – это «Три слова древнегреческой поэтессы Сапфо» для голоса и фортепиано, созданное в Академии. Сейчас мне не нравится в нём раздробленность текста, из-за которой теряется смысл.

Диана: Наиболее «взрослой» могу назвать композицию, которую я исполнила на выпускном из музыкальной студии. Мне до сих пор нравится, как я работала с главной темой и кульминацией, но форму я бы с радостью исправила.

Михаил: Я до сих пор не считаю ни одно из своих сочинений по-настоящему самостоятельным. Но я двигаюсь в этом направлении.

 

П. М.: Какая литература, живопись, архитектура, кинематограф или, скажем, видеоигра неожиданно сильно повлияли на то, как вы работаете со звуком?

Алексей: Прокофьев — тот, из-за кого я в принципе стал заниматься музыкой всерьёз: ещё в музыкальной школе меня заворожила его Седьмая симфония. Не менее важной для меня стала фигура Достоевского: я не нашёл ещё книги, которая стала бы для меня важнее, чем «Идиот».

Диана: Из самого неожиданного могу выделить музыкальную тему «Минск» из онлайн-игры «World of Tanks»: мне настолько она понравилась, что захотелось создать что-то особенное. Эту идею я и воплотила в своей Рапсодии для смешанного оркестра.

Михаил: Из последнего я бы выделил труд «Дегуманизация искусства» Хосе Ортеги-и-Гассета. Я прочитал его недавно, но чувствую, что он что-то перевернул в моём сознании и отношении к искусству.

 

П. М.: Каков ваш подход к композиции: легче пишется «по часам» или в импульсном режиме «дедлайн — сел — сделал за двое суток»?

Алексей: Процесс ближе к импульсивному, чем к регулярному. Немало звёзд должно сойтись, чтобы вышел продуктивный подход: нужно быть выспавшимся и, желательно, вдохновлённым хорошей погодой.

Диана: Абсолютно точно в импульсивном режиме: приступаю к работе, только когда есть чёткий дедлайн.

Михаил: С одной стороны, дедлайны дают очень хороший стимул, но с другой — мне ближе постепенное и глубокое погружение в то, что я делаю: в каждом сочинении должна формироваться своего рода уникальная экосистема, а для этого нужно время.

 

П. М.: Какое место в вашем творчестве занимает вдохновение — вы подчиняетесь ему или подчиняете его себе?

Алексей: Композитор состоится тогда, когда найдёт идеальный баланс между этими крайностями. Вдохновение — вообще подлая штука, которую композитор обязан обуздать.

Диана: По-разному. Иногда ждать музы нет времени, приходится работать с тем, что есть. Я стараюсь подчинять себе вдохновение, хоть это и сложная работа.

Михаил: Вдохновение — хороший двигатель творческого процесса, но сам по себе двигатель ехать не может. Всё-таки ему нужны, как минимум, какие-нибудь колёса.

 

П. М.: Есть ли между вами и коллегами-композиторами конкуренция? Что в чужой технике может вызвать сигнал «над этим я тоже хочу поработать»?

Алексей: Зачастую, слушая коллег, решаешь для себя, как делать НЕ хочется. Конкуренции я лично не чувствую. Важнее не просто слушать сочинения коллег, а слушать друг друга и тут же обсуждать.

Диана: Раньше я конкурировала с коллегами, но со временем поняла, что это не имеет смысла. С нынешними коллегами мы слушаем и обсуждаем сочинения, делимся советами.

Михаил: Тут, как и в любой среде, всё зависит от конкретной личности. Зато более высокий уровень техники у коллеги может побудить меня отточить свои навыки.

 

П. М.: Что общего у вас и ваших коллег по кафедре? Есть ли общая принадлежность к какому-либо течению — или радикальное отрицание принадлежности?

Алексей: Когда композитор относит себя к какому-то направлению, для меня это сродни клейму. Зачем себя ограничивать одним стилем, если можно пробовать всё? Мы композиторы начала XXI века!

Диана: Уверена, что нас объединяет то, что нет чёткой принадлежности к какому-либо одному стилю, и это прекрасно. И есть подозрения, что нам не совсем близки эксперименты XX века со звуком.

Михаил: Общая черта у нас — развиваться и углубляться в то, что мы делаем, а не «писать как пишется».

 

П. М.: Просчитываете ли вы место исполнения? Как изменится сочинение в пустом заводском цехе или на станции метро в час пик?

Алексей: Чаще да. В Крыму, например, один оркестр проводит концерты в карстовой пещере — эффект изумительный, правда, там довольно холодно.

Диана: Пока не просчитываю. Но чисто теоретически сочинения будут звучать по-другому: слушатель не сможет проникнуться звучанием, если музыку будет перебивать шум станка. Хотя можно написать сочинение, которое идеально будет сочетаться с гулом метро.

Михаил: Я не думаю о конкретных местах исполнения: даже в пустом цехе моя музыка бы прозвучала уместно.

 

П. М.: Как вы относитесь к программности — композитор должен её раскрыть (по примеру Берлиоза, Вагнера), или он уже сказал всё непосредственно музыкой?

Алексей: Программа не должна мешать музыке. Если музыка самодостаточна, то и давать ей намеренно название — это, по-моему, насилие.

Диана: Я считаю, что музыка должна существовать автономно. Если требуется словесное объяснение, значит, я плохо справилась со своей работой. Но я не против музыковедческих интерпретаций — они не могут заменить само звучание.

Михаил: По большей части я не считаю программность чем-то необходимым. Музыка должна говорить сама за себя, а её огромное преимущество в том, что каждый может интерпретировать её по-своему.

 

П. М.: Музыкальная традиция иерархична. Ощущаете ли вы давление жанровой иерархии, когда берётесь, например, за миниатюру, а не за крупную форму?

Алексей: По-моему, сейчас самая демократичная в обращении к жанрам эпоха. Если это написано убедительно, оно имеет право на существование.

Диана: Я не ощущаю давления жанровой иерархии, сейчас можно свободно работать над разными сочинениями.

Михаил: Лично я тоже не ощущаю на себе какой-то жанровой иерархичности. В эпоху романтизма писались и замечательные миниатюры, и замечательные крупные формы, причём и то, и то гениально мог писать один и тот же композитор (для меня это Брамс).

 

П. М.: Есть ли жанр, который кажется вам «мёртвым»? Например, романс времени Петра Чайковского, струнный квартет или фортепианная соната.

Алексей: Сейчас кризис испытывают, на мой взгляд, все жанры. Возможно, наибольший — жанр инструментального концерта. Шагнул ли кто-то дальше Филиппа Манури и его Концерта для фортепиано с оркестром после 2012 года? Я считаю, что нет.

Диана: Не могу назвать какой-либо музыкальный жанр «мёртвым». Любой можно оживить и осовременить, в разумных рамках.

Михаил: Для меня любой жанр может звучать живо. Здесь просто важен свежий взгляд и отсутствие стереотипности.

 

П. М.: Назовите композитора из числа безусловно великих, чья музыка вызывает у вас внутреннее раздражение или скуку.

Алексей: Провокация! Не могу сказать, что музыка Бетховена и Шостаковича вызывает во мне скуку и раздражение, но ею мне сложнее восхищаться, чем Моцартом и Прокофьевым.

Диана: Я не совсем могу понять музыку Штокхаузена, уловить в ней смысл и получить эстетическое удовольствие. Она вызывает у меня как душевный, так и физический дискомфорт.

Михаил: Как правило, если что-то в творчестве композитора вызывает у меня раздражение или скуку, то это крупная форма. Например, ни одна симфония Прокофьева, кроме первой, не цепляет. Наверное, постоянная смена эпизодов и настроений кажется мне самым простым способом развития в крупной форме.

 

П. М.: Смоделируем ситуацию: ваш преподаватель по композиции («шеф») строжайше запретил вам диссонансы или, наоборот, отлучил вас от консонансов. Что бы вы сочинили тогда?

Алексей: Отлучают от диссонансов — пишем вокальную музыку, отлучают от консонансов — инструментальную. Всё детство, что я провёл в церковном хоре, сложило такую ассоциацию.

Диана: Я бы постаралась вывести из этого задания максимум, чтобы сочинение не казалось пресным.

Михаил: Страшно это представлять… Но, если отважиться, то при запрете диссонансов, наверное, я бы писал духовную музыку. А если консонансов, то я бы писал то же самое, что пишу и сейчас.

 

П. М.: Если вас просят написать реквием на абсолютно неподходящий (неканонический) текст: сохраните ли вы возвышенный тон или уйдёте в абсурд? Где грань между жанровым каноном и концептуализмом?

Алексей: Реквием на неканонический текст? Почему нет, главное — сохранить некий посыл, принцип музыки, сопровождающей в мир иной. Я буду категорически не согласен, если напишут весёлый регтайм для брасса и назовут его реквиемом.

Диана: Я бы сохранила возвышенный тон. Если концептуализм не портит суть произведения и жанра — не вижу в этом ничего плохого.

Михаил: Если бы сам текст был абсурдным или даже просто не очень хорошо написанным, то я бы, конечно, ударился в абсурд. Каноничность для меня — это что-то уходящее корнями в далёкое прошлое и, в первую очередь, в духовную сферу. Всё остальное уже концептуализм.

 

П. М.: Какую самую важную мысль, которую вам передал педагог, вы готовы признать стоящей, а какую считаете ошибочной, но пока молчите?

Алексей: Я всё ещё в раздумьях над мыслью Андрея Иштвановича Микиты: «Если нет необходимости в плохом конце, лучше сделать его хорошим» — она и простая, и сложная одновременно.

Диана: Я стараюсь прислушиваться ко всему, что советует мой педагог.

Михаил: Об ошибочных мыслях я говорить не возьмусь во избежание недопониманий. А очень стоящей мне показалась мысль Андрея Ивановича Головина о том, что «развитие в композиции в первую очередь должно идти вглубь себя, а не вширь».

 

П. М.: Стоит ли композитору в эпоху клипового мышления бояться долгих пауз? Чего в вашем последнем сочинении больше — звука или организованной тишины?

Алексей: Пауза тоже звучит. Без пауз музыка просто задохнётся. В нужном моменте произведения полная тишина может произвести эффект, сопоставимый с тутти всего оркестра.

Диана: Долгих пауз бояться не стоит: они, наоборот, освежают сочинения. Но в моих последних сочинениях больше звука. Теперь хочется поработать над организацией тишины.

Михаил: Бояться точно не стоит. В моём последнем сочинении звука, конечно, больше, но паузы играют там большую роль.

 

П. М.: Опишите драматургию вашего последнего опуса одним глаголом (например, «пульсирует», «растворяется», «накапливается»), а не музыкальным термином. Почему именно так?

Алексей: «Мерцает» и «следует». Если смотреть со стороны, то это что-то общее с мерцающим мотивным развитием по принципу волн.

Диана: «Напрягает». Я попыталась отразить в сочинении состояние «полуденного ужаса»: то мнимое спокойствие, то явный дискомфорт.

Михаил: Моё последнее сочинение «мерцает». Мне просто это слово кажется наиболее подходящим.

 

П. М.: Готовы ли вы написать пьесу, где часть решений отдана алгоритму или нейросети? Можно ли полноправно назвать её своей? А использование нейросетей в музыке вообще — профанация или действенный механизм?

Алексей: Я категорически против использования искусственного интеллекта в своём ремесле. При попытке внедрения ИИ всё человеческое сразу становится фальшивым. Абсолютно профанация: какие мысли и чувства у алгоритма?

Диана: Алеаторика привлекает меня больше, чем нейросеть. Композитор не может полноправно назвать пьесу своей, если в её создании участвовала нейросеть. Человек через творчество выражает себя, свою душу — а нейросеть не сможет отразить человеческую мысль.

Михаил: Нет, мне это неинтересно. Я считаю, что искусство — это то, что создаётся человеком. Иначе – это профанация.

 

П. М.: Что для вас пошлость в музыке? Где пролегает грань между объективным и субъективным маркированием произведения или пошлого приёма в нём?

Алексей: Пошлое — паразитирующее. В «Беседах с Альфредом Шнитке» А. В. Ивашкина я вычитал интересную мысль: «Любая попытка пересказать и есть пошлость» (приблизительная цитата) — то есть попытка практически дословно «пересказать», написать в чужой манере.

Диана: Для меня «пошлость» в музыке — это когда сочинение претендует на глубину, но за ним ничего не стоит. У каждого своя грань: уровень «пошлости» зависит от контекста и слуха человека.

Михаил: Пошлость в музыке — это когда из чего-то незначительного, банального, примитивного пытаются раздуть что-то глубокое и/или масштабное. А грань определяется, как бы это ни было банально, хорошо развитым вкусом, в который я верю, и эстетической цельностью произведения.

 

П. М.: Случалось ли, что слушатель уловил цитату, которой вы не закладывали? Что вам интереснее: намеренные цитаты или непроизвольная «память жанра»?

Алексей: Услышали и услышали. Само по себе цитирование не плохо, но редко когда необходимо, по крайней мере у меня.

Диана: Положительно! Удивляет, когда слушатель что-то такое подмечает. Интереснее непроизвольная «память жанра», она иногда даже может оказаться уместной по смыслу.

Михаил: Случалось! Я не вижу в этом ничего криминального. Мне абсолютно точно интереснее непроизвольная «память жанра».

 

П. М.: Согласны ли вы, что современная академическая музыка герметична и обслуживает представителей некоей субкультуры? Каков ваш идеальный слушатель?

Алексей: Скорее герметична, чем нет. В идеале хотелось бы выйти на массового слушателя или хотя бы за рамки профессионального сообщества.

Диана: Я не считаю это герметичностью. Просто у современной академической музыки своя аудитория, которая растёт. Моим идеальным слушателем является тот, кто погрузился в мою музыку и нашёл в ней что-то своё, кто хочет слушать её независимо от интереса к моей личности.

Михаил: Я не думаю, что академическая музыка в принципе кого-нибудь обслуживает. А мой идеальный слушатель — человек с живым интересом, неплохим слушательским опытом и открытым к погружению во что-то новое сознанием.

 

П. М.: А какова роль композитора в современном мире? Допускаете ли вы, что для заработка будете писать прикладную музыку (кино, театр, реклама)? Как вы планируете отделять «подлинное» творчество от «заказного»?

Алексей: Сейчас у композиторов очень неоднозначное положение в мире. Полноценно зарабатывать своей музыкой они не могли и раньше, но сейчас всё лишь усугубилось. Прикладная музыка — это часть композиторского ремесла, и если подходить к ней конструктивно, а не «вдохновенчески», то влиять она так сильно на собственное творчество не будет.

Диана: Думаю, что роль композитора очень важна в современном мире: важно продолжать привносить искусство в мир. Да, допускаю написание прикладной музыки — считаю это опытом. «Заказное» творчество, как правило, проще, направлено на широкую публику. В «подлинном» можно и «поумничать».

Михаил: Я как мечтатель надеюсь, что композиторский труд не сведётся к написанию исключительно прикладной музыки, а интерес к «чистой» музыке будет жить и расти. Если мне нужны будут деньги, я буду писать прикладную музыку, но не ради этого я начинал заниматься композицией.

 

П. М.: Что бы вы хотели сказать своему слушателю от себя лично, если бы могли?

Алексей: Надеюсь, что вам нравится то, что вы слышите, что переживёте что-то новое для себя.

Диана: Благодарю, что послушали моё сочинение! Надеюсь, что прослушанное как-то откликнулось в душе и что увидимся вновь!

Михаил: Приятного прослушивания!

 

П. М.: Я благодарю всех вас, Михаил, Диана и Алексей, за то, что вы уделили время нашей беседе.