Помните момент в «Как украсть миллион», где папочка рассказывает героине Одри Хепберн о знаменитом Ван Мегерене, который прославился со своими Вермеерами? «Когда он создал свой последний шедевр, начальник тюрьмы был безумно впечатлен, охрана рыдала от восторга, а его сосед по камере…»

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Так вот про этого самого Ван Мегерена сняли фильм – «Подлинный Вермеер». Самая главная деталь, которая не скроется ни от кого, кто знаком с манерой голландского живописца, – работы копииста (а как он сам считал, продолжателя) ничуть не похожи на оригинал, то есть, на картины Вермеера. Ван Мегерен, скажем сразу, заслужил-таки свою долю признания – окромя цитат в голливудской классике, он также широко известен среди профессионалов в областях всего высокого и утонченного, а его работы удостаиваются собственных выставок. Неудивительно, что теперь дошло дело и до байопика.

Ван Мегерен объявился со своими подделками в начале XX века, на том этапе, когда живописное искусство почти полностью порвало с реалистической традицией, и через психоаналитические, спиритуальные и попросту патологические дебри субъективного восприятия устремилось в миры, чуждые всему идеалистическому.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Сам творец презирал «дегенеративное искусство», и, по сути, вся его борьба (а фильм рисует его историю жизни как перманентный поединок) велась именно против забвения канонов старых мастеров. Например, в одной из множества эксцентрически феерических сцен фильма Ван Мегерен за 15 минут рисует на салфетке пародию на Пикассо, мало чем отличающуюся от оригинала, а затем, продав ее за 1000 гульденов, тут же бросает в камин – и как тут не вспомнить Достоевского!

Столь истовую борьбу за идеалы двухсотлетней давности может вести только настоящий безумец. И вскоре видный искусствовед, поначалу благоволивший Ван Мегерену, заметив в портрете своей жены, написанной тем, слишком уж яркие чувства, способствует позору начинающего ученика «школы старых мастеров».

Чего он не учел – так это того, что якобы отсутствующий талант в Ван Мегерене существовал, хоть и вне процесса сублимации из чистой энергии в искусство.

Фильм рисует копииста сначала излишне темпераментным алкоголиком, затем эксцентричным кокаинистом, а потом и вовсе психопатом. Вот он, полуголый, пляшет в обнимку с бутылкой и жарит картины в печке, вот разрисовывает свою студию надписями «бездарность», вот сотрудничает с нацистами….

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Этого человека не назовешь классическим «талантливым сумасшедшим». И его эксцентричность именно и объясняется его духовной принадлежностью к миру тех из старых художников, что были подвержены дионисийскому экстазу и буйным порывам вдохновения.

Однако он слишком импульсивен, чтобы обдать свой буйный темперамент аполлиническим холодком, и поэтому только портреты жены и любовницы признаются даже экспертами, как произведения искусства. Животная грубость, которую, например, Бодлер приписывал искусству Катулла, из Ван Мегерена бьет фонтанами и, как правило, мимо холста. Он способен рисовать музу, но больше ничто, поскольку чувство его хоть и избыточно, но прямолинейно.

Так что драма Ван Мегерена, а шире – любого творца, воспитанного на канонах большого искусства, заключается в несовместимых крайностях характера. С одной стороны, он представляет тип безнадежно ушедшего в прошлое романтика, со всеми прилагающимися «состояниями исступления», в которых, как полагали Платон и Ницше, творит настоящий художник, а с другой – он болезненно тщеславный, ранимый невротик, типичное дитя своего времени, неспособное совладать с просторами собственной психики.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

В прежних прообразах Истины, из которых «старые мастера» черпали вдохновение, ему открыта лишь поверхность. Отсюда в его работах отсутствие «божественной искры», то есть «Света» – третьего, после «гармонии» и «порядка», компонента Великой Красоты в классической европейской традиции.

Закономерным следствием этой драмы, усугубленной личной обидой, становится склонность Ван Мегерена к репродуцированию – при этом художник продолжает с пеной у рта (натурально) настаивать на том, что он не копирует, а пишет нового Вермеера. Таким образом, он предвосхищает и тенденции постмодерна, в культуре которого копирование и утилизация раннее созданного становятся частью modus operandi.

В отношении судьбы искусства в XX веке «Подлинный Вермеер» и его главный герой действительно являются выдающимися примерами для иллюстрации. Весь фильм красной нитью пронизывает лейтмотив «подписи», становящейся определяющим фактором ценности произведения, в реалиях смерти гения-автора, и конгениального зрителя.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Для того же постмодерниста именно подпись и, соответственно, право собственности, имеет решающее значение во взаимоотношениях с произведением – только так он имеет шанс самоутвердиться как художник.

Но по версии «Подлинного Вермеера», все это не так уж и плохо. Кризис искусства еще не означает кризис личности. Однако пока общество не признает ни того, ни другого, возможна парадоксальная ситуация – признание подражателя последним классиком. То, что никто не открыл подмены, хотя Ван Мегерен никогда не был похож на Вермеера, говорит лишь о том, насколько сильна и далека от безобидной ностальгии была бессознательная тенденция, отрицающая смерть былых способов художественного самовыражения.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Борьба художника и критика – второй важнейший мотив фильма. Истинным признаком декаданса оказывается доминация второго над первым. Искусствовед Брейдель показан в фильме эдаким биологом, мечтающим оживить мамонтов и заменить ими слонов. Именно его, типичная для его профессии, навязчивая идея о поиске «отсутствующего связующего звена» между великими художниками позволила Ван Мегерену зайти настолько далеко.

Мир людей, одержимых идеей о величии искусства и этой идее совершенно не соответствующих, представлен в «Последнем Вермеере» во всех своих абсурдно-фарсовых проявлениях. Главный концептуальный мотив фильма – скрещивание прекрасного представления и вульгарного исполнения во всех возможных ипостасях.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

Фильм, как лаборатория того горе-биолога, буквально кишит склянками с самыми умопомрачительно-фарсовыми стилизациями под старину, как, например, псевдо-древнегреческий театр, где играет та самая любовница Мегерена, жена критика.

Но вот что важно – хотя бывшая цыганка никогда не сумеет перевоплотиться в Эвридику, она может оставаться объектом подлинного обожания и представлять из себя весьма примечательный экземпляр по человеческим, а не по сверхчеловеческим меркам.

«Последний Вермеер» снят в нарочито топорной стилистике, временами переходящей в иногда отчетливо, а иногда не очень осознанный китч. Порой может показаться, что перед нами практически панегирик дурновкусию.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

И во многом так оно и есть – авторы фильма предпочитают нарушить все правила хорошего тона, принятые в исторических фильмах (хотя костюмы и обстановка выглядят безупречно), и уделяют основное внимание психологии персонажей, детально вырисовывая линии взаимоотношений Ван Мегерен – сын, Ван Мегерен – критик Брейдель и т.д. Так, например, весьма интересна платоническая стадия отношений главного героя с его цыганкой, длящаяся неожиданно (учитывая буйный нрав героев) долго, лишь постольку, поскольку оба знали, что в постели муза и художник станут просто двумя любовниками. Чувственный мир персонажей действительно сложен, и они слушаются только истинных желаний, даже когда речь идет о тяжелых, судьбоносных, решениях.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

При этом в фильме есть сцена нацистской вечеринки, запечатлевающей Геринга в обнимку с гологрудой девицей, пока на фоне играет бодрый рейв. В столь откровенный фарс действо, надо отметить, невозмутимо переходит уже ближе к концу фильма, тогда как в начале за разрыв шаблонов о приличиях отвечают, например, сомнительные художественные решения, выходки главного героя и сознательные нарушения ощущения естественности среды.

Безусловно, фильм выглядит неидеально, и порой совсем непросто вычленить суть происходящего и вспомнить о том, что было во всей этой композиционной сумятице, а чего не было. Но, с другой стороны, в поточность нарратива, охватывающего десяток-другой лет, легко погрузиться. А яркие сцены, разрывающие контекст в первой половине фильма, во второй, когда Ван Мегерен начинает обрабатывать нацистов, становятся источником перманентных язвительных острот, вроде «Мрачной Тевтонской атмосферы», которую Геринг видит в каждой новой картине Вермеера.

Кадр из фильма “Подлинный Вермеер”

К тому же, очевидно, что все это затевалось ради главного героя. Настоящее воплощение афериста начала XX века, Ван Мегерен сначала оказался жертвой колоссального коллапса ценностей и экзистенциальных ориентиров, но, будучи человеком действия и, к тому же, злопамятным, как слон, сумел выжить во что бы то ни стало. И в итоге стоит особняком и от старых художников, и от новых, дистанцируясь и от филистеров, и от постмодернистов, а, главным образом, от критиков.

Все права защищены. Копирование запрещено.