Лучший посол России

Москва попрощалась со своим любимым певцом – Дмитрием Хворостовским

 

В понедельник с утра уже на подходах к Концертному залу имени Чайковского, на котором был закреплен большой портрет Дмитрия Хворостовского, звучали военные песни в его исполнении, а очередь на прощание с певцом от метро проглядывалась до конца сада «Эрмитаж».

Московская филармония организовала церемонию идеально: много охраны, продуманные коридоры, никаких истерик. Поток людей проходил через нижний вестибюль – и там царила абсолютно гробовая тишина; на стенах, где обычно сплошные афиши – ничего, кроме лучших фотографий Хворостовского на черном фоне.

В самом зале, где на сцене, на фоне двадцати венков, был установлен закрытый гроб и подиум с огромным количеством цветов, певец смотрел на входивших с двух экранов, как всегда, лучась счастьем и жизнелюбием.

«Да исправится молитва моя» – негромко звучало в его исполнении, а затем и другая записанная им русская духовная музыка, потом Dignare («Сподоби, Господи») Генделя и его же Chi sprezzando («Кто, презирая высшее благо») из оратории.

Самое душераздирающее было три часа смотреть на его родных, сидевших на сцене. Жена Флоранс, всю церемонию державшаяся поистине как королева, успокаивала детей – Максима и младшую Ниночку, которые время от времени утыкались в нее с рыданиями, а она гладила их по головке, по рукам, постоянно что-то приговаривая. Родители Дмитрия Александровича – Людмила Петровна и Александр Степанович, чье горе вообще не поддается описанию, оба совершенно белые, пришли чуть позже и тихо заняли свои места рядом с внуками и невесткой.

На правый портик, задрапированный черным крепом, вышел хор «Мастера хорового пения», некоторое время сопровождавший церемонию церковными песнопениями и хорами Свиридова.

Возможно, следовало бы сделать ее вовсе без всяких речей, как это было на похоронах Рихтера. Слова только ранили своим дежурным набором «выдающийся», «великий», «достояние», «патриот», «гражданин с большой буквы», «на лучших сценах», «человек большого мужества»… Во всяком случае, никого не утешали; а люди, в пальто набившиеся в зал до потолка, и сами прекрасно знали, кого они хоронили. Если бы это собрались просто зеваки, они не принесли бы такого количества прекрасных цветов, означающего известные траты. И не стали бы так долго и мучительно стоять в огромной очереди в промозглую ветреную погоду.

В словесной церемонии, которую вел филармонический конферансье Петр Татарицкий, чередовались Ольга Голодец, временно исполняющий обязанности губернатора Краснодарского края Александр Усс, Александр Кибовский, композитор Игорь Крутой, зачитывались телеграммы – особенно длинная и безликая почему-то от Светланы Медведевой. Не блеснул ни человеческой теплотой, ни хотя бы казенным красноречием заместитель министра культуры РФ Александр Журавский. (А что, министр культуры – Хворостовскому не по статусу?)

Выступил друг певца Павел Астахов. Он поведал о великом терпении Дмитрия Александровича; о его стремлении к профессиональному совершенству: «С раннего утра Дима повторял давно выученные партии и разучивал новые. А на краю гибели продолжал убеждать своих родных, что никогда не умрет. Он не занимался политикой, не делил людей на правых и левых – но был при этом лучшим русским дипломатом, послом и министром иностранных дел России».

Лев Лещенко подчеркнул, что Хворостовский «не был приблизительным человеком, он во всем шел до дна, до конца».

Иосиф Кобзон довольно язвительно подивился тому, что «испуганные» оперные звезды театра Станиславского и Немировича-Данченко и Большого, видимо, решили посмотреть прощание в трансляции…

Генеральный директор Большого театра Владимир Урин и художественный руководитель «Геликон-оперы» Дмитрий Бертман были замечены в траурном карауле.

Отдельно от всех возлагали букеты на гроб Валентина Матвиенко и певец Василий Ладюк.

Хворостовскому проникновенно, как никому, удавались русские романсы – сложнейший жанр, требующий огромной концентрации и даже самосожжения при внешнем сдержанном достоинстве. К счастью, между речами их прозвучало немало: «Она как полдень хороша» Рахманинова, «Нет, только тот, кто знал» и «Ни слова, о друг мой» Чайковского, так же, как и великолепных фрагментов из грандиозной «Отчалившей Руси» Свиридова на слова Есенина: «Ветер-схимник шагом осторожным / Мнет листву по выступам дорожным / И целует на рябиновом кусту / Язвы красные незримому Христу».

И еще больше задели слова: «Я не скоро, не скоро вернусь! / Долго петь и звенеть пурге…»

И надо постараться запомнить, как в скорбные часы, в наше последнее прощанье с любимым певцом он уходил от нас не под казенные заезженные речи, а под звучавшие уже воспоминаньем вот эти любимые романсы, под музыку Свиридова, полную неизбывной русской тоски.

До предела заполненный зал вел себя смиренно, тихо утирая лица. Но когда начались в исполнении Хворостовского песни «Нежность», «Ты моя мелодия» и особенно последняя, «Журавли» – кто бы тут мог сдержаться от слез, которых никто не стыдился.

Все права защищены. Копирование запрещено.

Просмотров: 625