Мариинский театр отметил 120-летие со дня рождения Дмитрия Шостаковича показом «Леди Макбет Мценского уезда» в первой авторской редакции 1932 года.

 

Историческая сцена, дирижёр Гурген Петросян, режиссёр Ирина Молостова — казалось бы, всё располагало к тому, чтобы вечер стал событием. И он им стал. Только вот вопрос — каким именно.

Катерина Измайлова – Екатерина Семенчук © Мариинский театр/ Фото Наташи Разиной

Первое, что бросается в глаза ещё до начала музыки, — это сама атмосфера Исторической сцены. Мариинский театр в этот вечер был полон, публика настроена на встречу с одной из самых запретных страниц советской музыкальной истории. Ведь именно эта редакция оперы — та самая, что после разгромной статьи «Сумбур вместо музыки» исчезла с советских сцен на тридцать лет. Шостакович написал её в двадцать пять лет — дерзко, беспощадно, с той степенью физиологической откровенности, которая и сегодня заставляет зал ёрзать в креслах.

И вот тут начинается самое интересное. Режиссёр Ирина Молостова — постановщик, работающий в традиции психологического театра переживаний, выбрала путь максимально буквального прочтения первой редакции. Никаких эвфемизмов, никаких условностей. Две любовные сцены, пусть и прикрытые ширмой, всё равно выглядят настолько откровенно, что возникает вопрос: это театр или всё-таки что-то другое? Музыка Шостаковича в этих эпизодах работает как кинокамера — крупным планом фиксируя механический, животный акт, где страсть лишена всякой поэзии. И, если в зарубежных рецензиях на эту же постановку отмечали «brilliant, startling explicit action plan», то в русском контексте это воспринимается иначе — острее, uncomfortable, иногда просто неловко.

2. Сцена из спектакля © Мариинский театр/ Фото Михаил Вильчук

Но вот что действительно оказалось на высоте — это Анжелика Минасова в партии Катерины Измайловой. Для неё это был дебют в этой роли, и дебют блистательный. Её Катерина — не «душегубица-купчиха» из очерка Лескова и не «луч света в тёмном царстве» в духе Островского. Это молодая женщина, задыхающаяся в клетке купеческого дома, для которой страсть становится единственной формой бунта. Минасова ведёт партию с той степенью вокальной мощи и драматической отдачи, когда голос не просто звучит — он живёт. В её исполнении слышна и обречённость, и ярость, и та странная смесь нежности и жестокости, которая делает образ Катерины у Шостаковича таким неоднозначным. После спектакля становится понятно, почему именно эту партию называют одной из самых сложных в русском оперном репертуаре.

А вот с Борисом Тимофеевичем вышел конфуз. Владимир Ванеев — певец с огромным опытом, в этой роли выходивший на мариинскую сцену ещё в 2010 году, — в этот вечер был почти не слышен. Оркестр под управлением Гургена Петросяна в эпизодах, где партия свекра должна пробиваться сквозь плотную инструментальную ткань, откровенно перекрывал голос. Это тем досаднее, что Борис Тимофеевич — фигура ключевая: именно его смерть запускает цепочку преступлений Катерины, и без внятного вокального воплощения этот персонаж теряет свою демоническую притягательность, превращаясь в бледную тень.

Катерина Измайлова – Екатерина Соловьёва, Сергей – Сергей Семишкур © Мариинский театр

Сергей Семишкур в партии Сергея — фактурный, внешне убедительный, но вокально не всегда ровный. Его герой — «галантерейный жиголо и трус», как точно определяет его сам Шостакович, — получился именно таким: обаятельным мерзавцем, чья любовь заканчивается там, где начинаются личные неудобства. Это работает на концепцию, но в отдельных моментах хотелось бы большей вокальной устойчивости.

Андрей Зорин в роли Зиновия Борисовича – безвольного мужа, чья смерть воспринимается почти как облегчение, выполнил свою задачу.

Оркестр Гургена Петросяна, который дирижировал этим спектаклем и ранее, выстраивает музыкальную драматургию с пониманием того, что Шостакович работает как режиссёр: интерлюдии между картинами — это не просто связки, а самостоятельные драматические эпизоды. Пассакалия перед появлением призрака Бориса Тимофеевича, где оркестр буквально «всплывает» из ямы как воплощение рока, момент, когда зал перестаёт дышать.

Сравнение с постановкой Большого театра, где «Леди Макбет» идёт в редакции Римаса Туминаса с его минималистичными декорациями и метафорическим языком, напрашивается само собой. Мариинский вариант Молостовой с мобильной «дощатой» избой художника-постановщика Георгия Цыпина представили театр в другом ключе: более буквальный, более физиологичный, иногда почти натуралистический. Если Туминас «расставляет метки» в подтексте, то Молостова показывает всё в лоб. И это работает на первую редакцию — но работает с той степенью прямоты, которая может как восхищать, так и отталкивать.

1. Катерина Измайлова – Анна Макарова, Сергей – Олег Видеман © Мариинский театр/ Фото Наташи Разиной

Ирина Молостова — режиссёр старой формации, ставившая «Катерину Измайлову» ещё в Киеве в 1965 году. Её театр представляет собой психологический реализм, правдоподобные мизансцены, работа с актёром. В «Леди Макбет» эта эстетика сталкивается с жанровым синтезом, который М. Сабинина определяла как «трагедию-сатиру». Трагедия и сатира в опере сосуществуют в постоянном напряжении: за страшным следует смешное, за смешным — снова страшное. Молостова сохраняет этот баланс, но откровенные сцены всё же перетягивают внимание на себя, и в какой-то момент зал начинает следить не за драмой Катерины, а за тем, насколько далеко готов зайти театр.

Это смелая постановка. Вопрос в том, что именно мы называем смелостью: готовность показать то, что принято прятать, или готовность найти для этого сценическую форму, которая не превращает трагедию в шок ради шока. Мариинский театр выбрал первое. Остается только принимать или нет.

 

Фото с сайта Мариинского театра