Как Хабенский и Башмет заставили Пушкина звучать по-новому

 

В Московском Международном доме музыки произошло то, что редко случается даже на самых громких столичных премьерах — зал не просто слушал, он дышал вместе со сценой. Музыкально-литературная композиция «Евгений Онегин» в авторской версии Юрия Башмета оказалась не очередным «концертом с чтецом», а полноценным драматическим полотном, где поэзия Александра Пушкина и музыка Петра Чайковского сплелись в единый нерв.

На сцене — Константин Хабенский и Ольга Литвинова. Художественное слово в их исполнении стало тем самым камертоном, по которому выстраивалось всё действо. Хабенский читал Пушкина так, что знакомые со школьной скамьи строки вдруг обретали плоть и кровь. Его Онегин — не хрестоматийный «лишний человек», а живой, мятущийся, глубоко несчастный герой, который сам не понимает, что с ним происходит. Актёр мгновенно перевоплощался: вот он — насмешливый петербургский денди, вот — деревенский скучающий барин, вот — человек, поражённый поздней любовью. И всё это — без единой декорации, без костюмов, только голосом, только интонацией, только глазами.

Ольга Литвинова вела свою партию — партию Татьяны — с той пронзительной тихой силой, которая заставляет зал замереть. Её слово не спорило с музыкой, а растворялось в ней, становясь её продолжением.

Но главное чудо вечера — это, конечно, Юрий Башмет и Государственный симфонический оркестр «Новая Россия». Маэстро выстроил музыкальную драматургию так, что Чайковский переставал быть «иллюстрацией» к Пушкину. Оркестр дышал вместе с чтецами: где нужно — сжимался до еле слышного пианиссимо, где нужно — взрывался с туттийной мощью. Музыкальные фрагменты из оперы не просто сменяли текст, они его комментировали, спорили с ним, соглашались, плакали вместе с ним.

И когда в самые кульминационные моменты на сцену выходили солисты Большого и Мариинского театров, зал буквально переставал дышать. Николай Землянский, Елизавета Нарсия, Анна Юркус, Илья Легатов, Олег Цыбулько, Анастасия Бибичева, Александра Саульская-Шулятьева — каждый из них появлялся ровно тогда, когда слово уже не могло вместить всей полноты чувства. Сцена письма Татьяны («Пускай погибну я, но прежде…») в исполнении Елизаветы Нарсии стала моментом, когда время в зале остановилось. Ария Ленского («Что день грядущий мне готовит?») прозвучала как предсмертная исповедь — тихая, обречённая, бесконечно одинокая. Греминская ария о любви к Татьяне — это уже не просто «номер», а крик души человека, который слишком поздно понял, что потерял. А финальный дуэт Онегина и Татьяны поставил ту самую точку, после которой в зале несколько секунд стояла абсолютная тишина — та тишина, которая дороже любых аплодисментов.

Режиссёрская концепция постановки убирает всё лишнее. Нет декораций, нет громоздких костюмов, нет суетливых перестроений. Есть только слово, музыка и человек на сцене. И именно эта аскеза позволяет сфокусировать всё внимание на главном — на внутреннем мире героев, на трагедии упущенного счастья, на фатальных ошибках молодости, которые уже нельзя исправить.

 

«Евгений Онегин» Башмета в прочтении — это не опера и не литературный вечер. Это синтез, который рождается на стыке двух великих текстов: пушкинского стиха и чайковской партитуры. И то, как произносимое Хабенским перетекает в музыку, как оркестр подхватывает его интонации, как певцы становятся голосами самих героев — это и есть настоящее искусство, которое не стареет.

После такого вечера понимаешь: классика жива! Она не в школьных учебниках и не в музейных витринах. Она — здесь, на сцене, когда великое слово встречается с великой музыкой, а между ними — чуткий музыкант, который умеет это слово воплотить и прожить.

 

Фото с сайта musecube.org

Автор фото — Яна Иксанова