Редкая птица залетела в Большой театр — настолько редкая, что на нее в столицу обязательно нужно выбраться меломаном как из Петербурга, так и из других городов России, что, кстати, и происходит на премьерных показах, длящихся с декабря 2025 года.

 

Эта редкость — опера “Сервилия” Николая Андреевича Римского-Корсакова, либретто и музыка к которой были написаны самим композитором на основе одноименной драмы Льва Мея 1854 года. К драматургии последнего Римский-Корсаков, кажется, питал особую слабость, ведь по его драмам написаны оперы “Царская невеста”, “Псковитянка” и “Боярыня Вера Шелога”. Композитор даже посвятил оперу “Сервилия” памяти драматурга. Но если мелодраматические сюжеты с вольным переложением русской истории скомпонованы драматургом в интересную ткань, иногда поднимающуюся до настоящей трагедии, то в случае с “Сервилией”, кажется, драматург не смог подняться над освоенным жанром — похожий мелодраматизм страстей, сходные коллизии (невзаимная любовь Эгнатия уж очень напоминает мучения Григория Грязнова из “Царской невесты”), только на абсолютно незнакомом зрителю и слушателю материале — римской истории начала первого века (периода правления Нерона).

Сервилия — Екатерина Морозова, Соран Барея — Владислав Попов. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

Интересно, что таким же незнакомым, как для нас, он был и для Римского-Корсакова, что привлекло его определенной свободой в выборе фактуры и характера музыки. Так, в своей автобиографии “Летопись моей музыкальной жизни” композитор писал:

“Сюжет из жизни Древнего Рима развязывал руки относительно свободы стиля. Тут подходило все, за исключением противоречащего явно, как, например, явно немецкого, очевидно французского, несомненно русского и т.д. Древней музыки не осталось и следов, никто ее не слышал, никто не имел права упрекнуть композитора за то, что музыка его не римская, если условие избегать противоречащего явно им соблюдено. Свобода была, следовательно, почти что абсолютно полная”.

Но найти определенный национальный оттенок композитору нужно было, и он остановился на “отчасти итальянском, отчасти греческом”, использовав для бытовых моментов “оттенок византийский, восточный”. Но, так как это были не архивные изыскания композитора, музыка “Сервилии” все равно слышится современному зрителю не аутентичной византийской или восточной, а стилизованной в очень узнаваемой манере Римского-Корсакова (как, например, в “Садко”), поэтому выйти в своей свободе выше своего стиля композитор, кажется, не смог. Более того, он достаточно вольно обходился со своим собственным материалом, полностью перенеся материал из заключительного “аминь” второй редакции “Псковитянки” в заключительное многоголосное “Credo” оперы “Сервилия”, сочтя возможным это сделать (хотя, кажется, принцип национального таким образом совсем не соблюден) видимо, по причине триумфа христианской религии в последней.

Валерий — Илья Селиванов, Старик — Владимир Байков. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

“Сервилия”, таким образом, не отпочковалась от мысли и стиля своего создателя, но и не обрела устойчивой идентичности. Именно поэтому ее ждала непростая сценическая судьба — всего семь раз прошел премьерный спектакль в Мариинском театре в 1902 году (дирижер Феликс Блуменфельд, режиссер — Оскар Палечек), хотя сам композитор писал, что опера “была дана в прекрасном исполнении”). После этого Товарищество театра Солодовникова (бывшая Мамонтовская опера) поставило ее в Москве (дирижер Николай Кочетов). Композитор был приглашен на генеральную репетицию, и вспоминал, что опера прошла “довольно сносно и опять-таки с “почетным успехом”, но закончилась после шести спектаклей. Лишь две современные постановки были уготованы опере после огромного перерыва — в Самарском академическом театре оперы и балета в 1994 году (записи не осталось) и в Московском государственном академическом Камерном музыкальном театре в 2016 году. Собственно, так как с 2018 года этот театр стал Камерной сценой имени Бориса Покровского Большого театра, и возник вопрос о возобновлении, ре-постановке этого спектакля, причем той же творческой труппой “режиссер-художник-балетмейстер” (Ольга Иванова, Виктор Герасименко, Екатерина Миронова).

Как рассказывает сама Ольга Иванова, пришлось продумать реконструкцию декорации для более объемной и технически усовершенствованной Новой сцены Большого театра. В целом из Камерной получилась масштабная, очень сценически красивая постановка, задействующая свет, видео и технические эффекты, реализуемые на большом римском амфитеатре, периодически меняющем свои функции, но позволяющем представить себе площади, храмы, и даже термы Рима. Многофункциональное и хорошо работающее решение художника Виктора Герасименко слегка созвучно использованию советского бассейна “Чайка” художником Марко Япелем, как основной декорации для балета “Мастер и Маргарита” Эдварда Клюга. По сравнению с постановкой в Камерном музыкальном театре также был расширен состав хора, введен миманс в хореографических сценах, и, собственно, появились новые солисты, включая участников Молодежной оперной программы Большого театра (Андрей Прысь, Илья Легатов, Демьян Онуфрак).

Валерий — Роман Коллерт, Сервилия — Рамиля Миниханова. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

Сюжет оперы, в принципе, не так труден, если не испугаться сложных терминов, включающих должности действующих лиц в Древнем Риме, а также многочисленных непонятных слов в описании географии пространства оперы и мест, где проходит действие — здесь требуется много сносок или самостоятельного изучения, и могут возникнуть сложности. В ее основе — противостояние языческих и индивидуалистических, с одной стороны, христианским и жертвенным ценностям. В первом действии во время праздника во имя богини Минервы и языческих священнодействий правления Нерона, народный трибун Валерий Рустик (Илья Легатов) случайно спасает от расправы некоего Старика (в опере так “зашифрован” сам апостол Павел), не участвующего в празднествах. Одновременно мы замечаем его взгляд на прекрасную Сервилию (Анастасия Щёголева), дочь сенатора Сорана (Андрей Прысь). Во втором действии среди красивых танцев вакханов, потребления вина и фруктов в римских термах, происходит арест трех сенаторов — мы начинаем понимать, что основное зло здесь несет наместник Нерона, префект преторианцев Софоний Тигеллин (Демьян Онуфрак), а хитрый вольноотпущенник Эгнатий (Александр Полковников) пытается ему услужить своими кознями против сенаторов.

Далее развивается уже трагедия любви, где пока благородные мужи совершают благородные поступки — Тразея (Роман Муравицкий), отец Валерия, отказывается от обещанной ему в жены Сервилии, так как давно заметил любовь сына к девушке и не хочет стоять у него на пути. Именно в мгновения счастья влюбленных (ситуация, кстати, тоже напоминает “Царскую невесту”) Тразея, отца Сервилии Сорна, и вступившегося за них Валерия арестовывают.

Сцена из спектакля. Фульциний Афер — Иван Давыдов, Сервилия — Екатерина Морозова, Претор — Демьян Онуфрак. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

Далее возможность принимать решения и действовать переходит к самой Сервилии — она не беспомощна, как Марфа в “Царской невесте”. Она идет за помощью к “великой волшебнице” Локусте (Ирина Березина), и здесь же выслушивает страстные признания вольноотпущенника, бывшего раба Сорана Эгнатия, предавшего всех сенаторов только для того, чтобы завоевать себе Сервилию как добычу.

И в последнем действии Сервилия, вдруг обретшая новую веру по научению Неволеи, невольницы Локусты (Ольга Бурмистрова), вдруг умирает, хотя ее избранник Валерий уже дал вето на приговор ее отцу. В конце Сервилия дает знак Валерию не мстить Эгнатию, а простить его, все вдруг тоже уверуют и звучит “Credo”, а Сервилия возносится все выше и выше, как мученица.

Сюжет оперы требует пересказа, что редко делается в рецензиях, именно потому, что его не знает ни один из впервые видящих оперу зрителей, и, повторимся, именно поэтому ее стоит обязательно увидеть и услышать.

Сцена из спектакля. Локуста — Елена Манистина. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

Режиссер, художник и хореограф, а также дирижеры — Алексей Верещагин и Антон Гришанин проделали уникальную работу по донесению до нас этой редкой изюминки. Да, иногда есть чувство узнаваемости музыкального материала. Это Римский-Корсаков думал, что свободен делать что-то новое, но здесь нет ни новых запоминающихся мелодий, ни арий и дуэтов, которые выделятся так, что перекроют наши знания о других произведениях. Есть интересная и яркая работа хора (очень сильный аспект именно этого спектакля), миманса, вполне достойная работа всех солистов — особенно выделяется молодой, харизматичный, привлекающий свежестью и яркостью своего голоса тенор Илья Легатов, уже снискавший любовь публики на престижном вокальном конкурсе Елене Образцовой в Петербурге. Хороша и Анастасия Щеголева в роли Сервилии — ей удалось и вокально, и актерски показать сложность, глубину ее натуры, и сделать максимально правдивым обретение ею веры (которое все же драматургически стоит на котурнах).

Оперу надо посмотреть и из-за красивой сценографии и костюмов, не уступающих таким новинкам, как, например, “Турандот”, но сделанных без игры с сюжетом, а, скорее, следуя ему, и лишь, пожалуй, греша чрезмерной эклектикой и разнообразием красок.

Сервилия — Екатерина Морозова, Неволея — Екатерина Сокольникова, Локуста — Елена Манистина. Фото Дамира Юсупова / Большой театр

Проблема “Сервилии” лишь в том, что при всех усилиях, добротности постановки, интересе знатоков к неизвестной опере Римского-Корсакова ей все равно трудно угнездиться в нашем представлении о композиторе, занять свое место на равных с другими шедеврами – как будто бы она выбивается из амплуа классика, и несколько наивно рассказывает нам о римском времени и христианстве. Мы вроде бы и верим, и видим христианские символы в опере (что само по себе редкость), и с интересом наблюдаем за “Римом”, но чувства потрясения, слома, разрыва шаблона нет. Возможно, этой опере надо было обрести целый кластер себе подобных в истории русской музыки, а так она стоит особняком и ей не хватает музыкальности и историчности, чтобы убедить нас в своем праве на существование окончательно. Но посмотреть ее точно стоит!