В конце февраля в Концертном зале имени Чайковского прошел вечер фортепианной музыки под названием «Лирические сцены». Программу представили Константин Емельянов и Алексей Мельников: звучали сочинения Феликса Мендельсона, Роберта Шумана, Петра Чайковского и Эдварда Грига.

 

Произведения эпохи романтизма для обоих пианистов — то, что доктор прописал. И Емельянов, и Мельников чувствуют себя в них очень комфортно, но совершенно по-разному: у каждого своя индивидуальность. На этом концерте было интересно их сравнить.

Константин Емельянов открыл вечер интерпретациями мендельсоновских «Песен без слов». В первой, op. 30 № 1, господствовала благородно-сдержанная мелодия, которую пианист подавал очень элегантно и аккуратно. В «Песне за прялкой» op. 67 № 4 он демонстрировал потрясающую по своей тонкости техническую отделку: ткал в темпе presto филигранно чистые узоры из шестнадцатых, не допустив ни одного промаха в рисунке. В популярной «Песне венецианского гондольера» (op. 30 № 6) изысканно лилась песенная тема под теплый баркарольный аккомпанемент: музыкант добился очень теплого и певучего звучания.

Гораздо более фундаментального подхода требует «Крейслериана» Роберта Шумана, где в извечном споре сливаются герои-антагонисты, олицетворяющие две стороны темперамента композитора, — Флорестан и Эвсебий. Константин Емельянов удачно примерил обе маски: тревожно-взволнованные, порывистые, взвинченные по своему характеру быстрые номера были им удачно противопоставлены лирико-романтическим страницам — тонким интермеццо. Емельянову хватало и виртуозной техники, которая ни разу его не подвела за все полчаса звучания «Крейслерианы», и понимания музыки, чтобы с необходимой шумановской болезненностью передавать мрачные и акварельные образы цикла. Звук рояля под его пальцами был то остро-напряженный, колючий, то безупречно «кошачий» и мягкий.

Однако Константин Емельянов тяготеет больше к лирике, в которой доминируют благородство и аристократическая элегантность, а эмоции кажутся несколько стушеванными и сглаженными.

 

Алексей Мельников, — личность с иным характером. Более чуткий и ранимый, эмоционально восприимчивый, музыкант нервического плана, Мельников кажется и более углубленным, остро проживающим то, что исполняет.

Его выступление началось с избранных пьес Петра Ильича Чайковского из 72-го опуса.

Они очень близки Мельникову по настроению и стилю: он играл их с большим пониманием и любопытными подробностями, напрочь лишив эти произведения какой-либо доли салонности, которой подчас ее наделяют исполнители.

В «Экспромте» (№ 1) пианист делал весьма любопытные, не очерченные композитором в тексте ritenuto, неожиданные акценты-sforzando. Но все это в его непринужденной трактовке воспринималось логично и согласовывалось с характером миниатюры.

В «Диалоге» (№ 8) он будто бы намеренно проводил параллель с сочинениями Феликса Мендельсона — этот номер воспринимался как несомненный отзвук его фортепианного творчества. В изысканной романтической пьесе с чувственными, эмоциональными интонациями Мельников подчеркнул музыкальную связь немецкого композитора и нашего Петра Ильича.

В «Нежных упреках» (№ 3) невесомое пиано главной темы, очень трепетно сыгранное пианистом, противопоставлялось бальной болтовне середины пьесы с чарующим бегом шестнадцатых.

Феноменально по форме и звуковой подаче было выстроено «Размышление» (№ 5) — Алексей Мельников исполнял его неторопливо, делая постепенное, медленно тянущееся crescendo к страстному порыву в середине номера на fortissimo.

Проводя основную тему, он не забывал выразительно показывать подголоски, включать их в действие, но давая слушателю понять их второстепенное значение.

Каждая нота у него была насыщена эмоцией, а само сочинение стало как бы квинтэссенцией романтизма и приобрело черты поэмности: Мельников утверждал высокие, сладостные и одновременно горестные любовные чувства.

Интерпретация была лишена, как это иногда бывает, какой бы то ни было истеричности: она запомнилась вдумчивостью и глубиной.

Финалом мини-цикла из op. 72 у пианиста стала пьеса «Сельский отзвук» (№ 13), где с грубоватой народной «мужской» темой в аккордовой фактуре контрастировала изящнейшая, хрустальная (quasi campanelli — пишет в нотах Чайковский — «как колокольчики») мелодия в верхнем регистре. И пусть музыкант взял несколько ускоренный темп, диалог этих противоположных образов ему удалось показать просто блестяще.

Захотелось, чтобы Мельников сыграл, а в идеале записал целиком op. 72 — это будет приятным открытием для меломанов.

Из огромного количества «Лирических пьес» Эдварда Грига Алексей Мельников подобрал, как бы тавтологически это ни воспринималось, самые лирические.

Прозрачно и акварельно звучала «Колыбельная» (op. 38 № 1), с ажурной легкостью, воздушностью пролетели перед глазами зрителей «Бабочка» (op. 43 № 1) и «Сильфида» (op. 62 № 1), мягкой элегичностью был наполнен номер «Одинокий странник» (op. 43 № 2), непринужденностью и изысканной простотой пленял «Листок из альбома» (op. 47 № 2). Но ярче всех, конечно, выглядели самые знаменитые григовские шедевры.

В «Ноктюрне» (op. 54 № 4) Мельников тонкими мазками воспроизвел картину ночного романтического свидания в парке, с легкими трелями птиц, шелестом ветра — в помощь ему были тончайшие pianissimi и трепетная звуковая подача.

А в пьесе «Свадебный день в Трольхаугене» (op. 65 № 6) пианист ярко показывал контрасты между брутальным мужским танцем и изящными женскими па. Красивая финальная точка, напоследок придавшая лирическому вечеру праздничное, очень светлое послевкусие.

 

Фото предоставлены пресс-службой Московской государственной академической филармонии