В Малом зале Московской консерватории прошел концерт Юрия Мартынова, который представил программу из сочинений Франца Шуберта и Роберта Шумана, предварительно обкатав ее в Калуге, Набережных Челнах, Владимире и Коврове. А в будущем с ней смогут ознакомиться петербуржцы.

 

Шумановский мини-цикл «Три пьесы-фантазии» op. 111, которым открылся вечер, Мартынов сыграл с яркими контрастами. Флорестановской страстностью, экспрессией был проникнут первый номер, где фактура из триолей у пианиста превращалась в неостановимый, стремительный поток бурлящих волн, все более и более будто заполнявших пространство зала. В эвзебиевском втором номере лирическая, очень простая, задушевная тема, которую музыкант изображал теплым, мягким туше, противопоставлялась темной по своему колориту, мрачной середине. Третья часть снова уводила в флорестановский мир: драматичный, минорный марш утверждал волевое начало, непреклонность судьбы романтического героя.

Далее слушателей ждала встреча с Шубертом — с его знаменитой соль-мажорной сонатой (D 894).

Не каждый к ней может подступиться. У кого-то она звучит слишком статично, отстраненно, у кого-то — просто скучно, а кто-то не может собрать ее структуру в единое целое.

Разгадать код произведения удается избранным. К их числу относится Юрий Мартынов: он нашел ключик к творению венского гения и выглядел в этой музыке очень органично.

В первой части сонаты он придал мягкому шубертовскому лиризму черты философской сосредоточенности. Мартыновская трактовка была удивительно ясна и незамутненна. При этом в сочинении ощущались игра света и тени, легкая загадочность и много-много воздуха. А еще — удивительная поэтичность и романтическая возвышенность: каждая фраза и интонация под руками пианиста дышала и воспринималась как живая.

Во второй части, Andante, музыкант покорил искусством владения piano, которое у него звучит по-особенному тонко и интимно. Разрушил общее идиллическое настроение сонаты минорный менуэт (третья часть) — у Мартынова — особенно колкий и острый. С ним контрастировало сыгранное на хрупком, бестелесном pianissimo небесно-пасторальное трио. А в финале главенствовала легкая, ничем не омраченная танцевальность, окончательно закрепившая умиротворенность облика произведения: слушателям было подарено сорок пять минут чистого удовольствия.

Далее следовало еще одно творение Шуберта, но весьма редко исполняемое — до-мажорная «Грацкая» фантазия. Она требует изысканного интонирования тем с сохранением мягкой салонности музыки и бриллиантовой мелкой техники. Все это было у Юрия Мартынова, которой и бровью не повел, непринужденно выигрывая ажурные пассажики — их здесь в избытке.

И наконец, подлинный шедевр — знаменитая шумановская до-мажорная фантазия (op. 17). Она интерпретировалась Мартыновым с вселенским масштабом и неподдельной глубиной. Даниэль Житомирский в своей книге о композиторе писал о ней так: «Это поэма о странствиях романтической души, о радостных восхождениях, о горных высотах восторженного чувства, мрачных раздумьях, о драматических битвах, триумфальных победах, нескончаемых путях и перепутьях беспокойного, ищущего сердца».

Юрий Мартынов в полной мере отразил слова музыковеда в своей трактовке этого произведения.

Экстатические нарастания и медленные спады, бурная взволнованность и чистота лирики, балладные интонации и неземная отрешенность царили в первой части: всю многообразность музыки, ее беспредельную широту, свободу авторского высказывания пианист передал сполна. Его понимание Фантазии захватило своей цельностью и подлинным проникновением в романтическую суть сочинения.

Вторая часть воспринималась на контрасте с первой: тут разворачивалась грандиозная, победная маршевая тема, излагаемая мощными аккордами. Мартынов придал ей настоящий симфонический размах — казалось, звучит целый оркестр. А в лирических эпизодах, оттенявших основное настроение части, музыкант подчеркивал интонации танцевальности и легких скерцозных насмешек. Но все завершалось стремительным, триумфальным, несущимся на всех парах Presto.

Финал Фантазии у Мартынова превратился в трогательную и возвышенную, молитвенную исповедь: никакой ноктюрновости, бессмысленной эфемерности, которые можно подчас встретить в интерпретациях других артистов.

Много тишины в длинных паузах придавало исполнению оттенок мистериальности: Юрий Мартынов словно беседовал с высшими силами.

 

Автор фото — Ирина Рогачева